Даниэль Лезюэр

НИЦШЕАНКА

РОМАН

Издание A. Вербицкой.
Пер. с французского Н. ДАДОНОВОЙ. Москва — 1911

I

В сырой мартовский вечер из автомобиля, остановившегося под колоннадой Theatre-Francais поспешно вышел Роберт Kлеpьe.

Конечно! Он так и ждал. На тротуаре — один единственный барышник, в вестибюле — пусто.

Спектакль, наверное, начался.

Как нелепо, что он опоздал! Неприятно будет теперь войти в ложу, под аккомпанемент шиканья соседей и показаться смешным в ее глазах.

Уж идти ли?

Он остановился на лестнице, колеблясь. В сущности, не будет ли так лучше? К чему эти новые отношения? И как раз в то время, когда его жена идти на юге. Наверное, эта подробность была известна Жоселин Монестье. Быть может, она даже приняла ее в расчет? Но напрасно! Даром потерянное время.

Молодой человек улыбнулся при мысли о неизбежной неудаче, которая должна постигнуть всякую женщину, вздумавшую покорить его в данное время. Ах, в голове у него было совсем другое! Не говоря уже о глубокой нежности, которую он питал к своей Люси и об его твердых моральных принципах, никогда он не чувствовал себя менее расположенным к приключению.

Улыбка исчезла с его лица при воспоминании о всей тяжести лежавшей на нем ответственности. Он продолжал машинально подниматься по лестнице, следуя, за обогнавшими его господином и дамой. Увидев, однако, в зеркале свое изображение, он внимательно оглядел себя, стараясь определить впечатление, которое он произведет при первой встрече.

Он остался доволен собой и решил идти. Когда вам двадцать семь лет, и у вас изящная фигура, прекрасные светлые глаза, оттененные черными ресницами,, густые черные волосы и тонкие усы, и когда вы не испытываете ни малейшего беспокойства относительно покроя вашего платья, безукоризненности вашего воротничка и элегантности жилета, — вам нелегко отказаться от знакомства с красивой женщиной, выразившей интерес к вашей особе. Внушение действует, хотя бы вы были человеком наименее склонным к Фатовству, обладали самым солидным умом и относились к жизни со всей серьезностью, какой требуют недавно принятые на себя обязанности владельца директора одного из величайших в мире автомобильных заводов наследника Гектора и Жюля Клерье.

— Давно началось? — спросил Роберт, отдавая свое пальто уврёзе.

— Не более пяти минут, monsieur. В котором бы часу вы ни приехали в театр, для уврёзы занавес всегда поднят не более пяти минут. Впрочем, Роберту Клерье было неважно, давно ли началось. С легким волнением услышал он, как скрипнула пружина в замке боковой ложи бенуара.

Он вошел и увидел массивную, широкоплечую фигуру Нодера позади двух

женщин, сидевших в первом ряду. В темном зрительном зале белели неподвижные лица публики, а совсем близко зияло освещенное пространство сцены. Декорация изображала внутренность дома на берегу моря. Два или три персонажа обменивались Фразами, которые произвели на Роберта такое впечатление, как будто он приехал в страну, языка которой не знает, и даже едва ли будет когда-нибудь в состоянии понимать — чувство, хорошо знакомое людям, привыкшим опаздывать.

Он отчаянной мимикой старался остановить Нодера, который хотел продвинуть его стул вперед.

Здесь, в глубине, ему будет очень хорошо. Да, он видит превосходно. Не надо обращать на него внимания.

Обе молодые женщины только слегка повернули головы. Гюгетта де Жеснэ дружески кивнула ему, а Жоселина Монестье, едва показав ему свой профиль, снова устремила все свое внимание на пьесу.

Kлepьe с любопытством осматривал ее. То, что он видел, не имело в себе ничего банального, но и ничего эксцентричного, как он себе заранее представлял. Он часто смеялся над фанатическим преклонением Гюгетты пред ее таинственной приятельницей и не верил ее восторженным описаниям.

Для того, чтобы, обладая состоянием, остаться до тридцати лет mademoiselle Moнестье, нужно было иметь серьезные физические недостатки, так как, что касается недостатков нравственных, то Роберт знал, что пятьдесят тысяч франков ренты легко могут заставить забыть их...

Представление о молодой девушке, добровольно отказывающейся от брака, обыкновенно не укладывается в мозгу мужчин. Но в данном случае приходилось сознаться, что если m-lle Жоселина осталась старой девой, то только потому, что сама этого желала.

Из своего уголка он видел ее гибкий стан, стройную, грациозную спину, на которой не выдавались ни лопатки, ни кости корсета. Если и был корсет под шелковой кисеей, отделанной венецианскими кружевами, то его совсем не было заметно.

Смутным очарованием веяло на Клерье от этой женщины, лица которой он еще не видел. На затылке вились прелестные белокурые волосы, так светлые, что местами они казались серебристыми, так что в полумрак Роберт счел эту молодую голову преждевременно поседевшею. Прическа была очень оригинальна. Вся масса бледных волос была собрана в одну косу и обернута вокруг головы в виде сияния, из-под которого со всех сторон выбивались локончики. Вероятно вследствие тяжести этой прически, а может быть и из кокетства, Жоселина была без шляпы.

Очень мало интересовавшийся пьесой Нодер обернулся к Роберту и насмешливым взглядом следил за ним. Когда Роберт взглянул на него, Нодер усмехнулся и лукаво подмигнул, как бы говоря: “Недурна, не правда ли?”.

Неприятное чувство охватило Клерье. Ему вдруг вспомнились сплетни о том, что Жоселина была любовницей этого миллионера. Тогда он отнесся к этим толкам равнодушно, а теперь эта мысль была ему почему-то тягостна.

Когда молодая девушка, после происшедшей в ее жизни восемь лет тому назад таинственной драмы, очутилась одна на свете, Нодер был назначен опекуном запутанного состояния, оставленного Жоселине родителями. Близкий друг ее отца, славившийся своими талантами финансиста, Нодер как нельзя лучше подходил к этой роли.

Но свет не преминул придать пикантную подкладку попечением Нодера об осиротевшей девушке, и многие даже удивлялись, зачем он позволял своей дочери постоянно быть в обществе молодой особы, репутация которой была сильно скомпрометирована. В передаче молвы история Жоселины была такова: все вышло из-за молодого человека, сделавшего предложение m-lle Монестье и потом отказавшегося от брака после открытия, что не он один пользуется благосклонностью своей невесты. Его отказ вызвал целый ряд катастроф. Во-первых, его собственную смерть, так как брат Жоселины убил его на дуэли. Затем разрыв молодой девушки со своими родными, добровольное изгнание брата, эмигрировавшего заграницу, отчаяние m-me Монестье, которая вскоре умерла, как говорили, от горя. Наконец, самоубийство г-на Монестье, не желавшего пережить свою жену.

Насколько было правды в этих трагических подробностях? Очень мало, как утверждали Нодер и его дочь, уговаривая Роберта Kлepьe познакомиться с их приятельницей, да и эта доля истины была извращена незнанием характеров действующих лиц и мотивов их поступков. Жоселина была жертвой, предательски обольщенной и низко оклеветанной. Никогда родители не осуждали и не проклинали ее. Отец ее умер от эмболии. Он был далек от мысли о самоубийстве; наоборот, он хотел жить для того, чтобы отомстить истинному виновнику несчастья, которым вовсе не был злополучный жених.

Все эти романические подробности, случайно сохранившиеся в памяти Роберта от прежних разговоров, никогда не интересовали его. Время от времени он даже подшучивал над своим другом детства Гюгеттой Нодер, теперь виконтессой Жеснэ, — по поводу ее сентиментального преклонения перед загадочной натурой подруги.

— Так как же?.. Святая Жоселина— полудева и мученица? — смеясь спрашивал он иногда.

— Молчите, Боб! Вы никогда не сумеете оценить всех достоинств этой девушки.

Вообще, мысль о m-lle Монестье лишь изредка и то мельком скользила в уме Клерье. Заботы о своих делах и о семье слишком поглощали его и не оставляли места для праздного любопытства. Но в самое последнее время одно обстоятельство подняло в его мнении эту девушку, которой он никогда не видел, так как m-lle Монестье избегала светских знакомств, даже Гюгетту навещала редко.

Это обстоятельство было чисто делового характера.

Знакомые уговорили его подписаться на несколько акций одного скромного, скорее филантропического, чем финансового общества. Дивиденды ожидались минимальные, но достаточные для того, чтобы сгруппировать капиталы, которых не могла бы привлечь одна благотворительность. Это было общество, задавшееся целью снабжать рабочих дешевыми квартирами, удовлетворяющими всем требованиям гигиены и комфорта. Этого чуда намеревались достигнуть дешевизною земли, приобретенной в окрестностях Парижа, и проведением железнодорожной ветки, которая должна была почти даром доставлять рабочих в Париж. Все расходы рассчитывали покрыть прогрессивным доходом с домов и прибылью с железнодорожной ветки в те часы, когда она не будет обслуживать рабочих.

Предприятие показалось Роберту Клерье очень практичным в чисто утилитарном смысле, так как в зависимости от его филантропического успеха должен был возрастать и дивиденд акционеров, и он не без удивления узнал, что инициатива всей этой организации принадлежала женщине. Основательница вложила в дело значительную сумму, необходимую для начала работ, но пожелала, чтобы имя ее осталось неизвестным.

Когда Клерье с восторгом заговорил однажды у Нодеров об этой незнакомке, на лице. Гюгетты появилась торжествующая улыбка. И Боб — как она по-товарищески называла его — узнал, что благородное и великодушное существо, которым он только что так восторгался, — не кто иной, как m-lle Монестье.

— Это предприятие вносить интерес в ее жизнь, — пояснил Нодер, — так как она решила никогда не выходить замуж.

Банкир помогал ей своими советами. Он согласился даже стать директором предприятия.

С тех пор Роберт оценил индивидуальность Жоселины Монестье. Но зато она стала рисоваться ему лишенной всякого женского очарования, и самое ее любовное приключение начало ему казаться не более как плодом досужей фантазии. Эта филантропка и капиталистка, старая дева по призванию, должна была отличаться неприступною добродетелью.

Обворожительный силуэт в ложе и подозрительная мимика Нодера сбили с толку Роберта Клерье.

Неужели она его любовница, как утверждали многие? Но он тотчас же отбросил это предположение, как несостоятельное. Этот более чем пожилой человек и... молодая девушка. Этот эпитет можно еще было приложить к ней, если не по возрасту (она должна была быть сверстницей Гюгетты, лет двадцати восьми, тридцати), то по наружности. Кроме того, она была подругой его дочери. Нет, Нодер был честный человек. Слишком тяжело было предполагать такую низость. Это значило бы допустить, что он воспользовался своим почти родительским авторитетом, чтобы соблазнить дитя, каким была юна в то время, когда осталась одна, не имея другой опоры, кроме него. Почему же тогда он не женился на ней? Ведь он был вдовец.

— Вот так герой, нечего сказать! — почти вслух выразила m-me де Жеснэ свое негодование. — И где это автор встречал подобные типы?

— Ты невнимательно следила за пьесой,— прошептал ее отец. — Автор развивает философский тезис.

— Какая уж тут философия? — воскликнула виконтесса. — Брать кушанья первому, Есть с ножа, садиться в лучшее кресло, когда здесь есть женщины... Ну, уж если это философия!..— 10 —

— Ты ничего не понимаешь. Ведь это теория Ницше.

— Не говорите так, monsieur Нодер,— сказала m-lle Монестье, оборачиваясь к нему.

Клерье увидел ее профиль: короткий, прямой нос, резко очерченный подбородок. Сухие, правильные черты напоминали изображения на медалях. Действительность понравилась ему менее чем то, что он только что рисовал в своем воображении. Но его поразила ее интонация: решительная и кроткая в то же время. Почему в ее возражении Нодеру звучало искреннее чувство?

— Не будем противоречить m-lle Жоселине, — сказал банкир. — В сущности, вся эта философия—ерунда! Не правда ли, Клерье?

И после грубо-эгоистической тирады, произнесенной героем драмы, Нодер прибавил:

— Посмотрите только, что нам преподносят под видом учения какого-то немецкого невежды! Если бы кто-нибудь в моем доме позволил себе речи и манеры этого молодца, я бы взял его за шиворот и вывел вон. В прежние времена нам изображали Философа хотя и нелепым, но все же умевшим держать себя за столом.

Негодующее шиканье из соседней ложи заставило умолкнуть воркотню Нодера. Он пожал плечами и устремил на сцену взгляд, полный презрительной покорности.

Роберт позавидовал этому энергичному человеку, который мог так решительно выражать свои мнения. Сколько тщательного изучения предмета, сколько долгих размышлений понадобилось бы ему самому, чтобы составить о чем-нибудь такое безапелляционное мнение. Удастся ли когда-нибудь ему, с его робкой душою и с постоянной боязнью причинить кому-нибудь страдание — стать реальным главою огромного предприятия с тремя тысячами рабочих, после смерти отца и дяди перешедшего в его руки? Страшное наследство! К счастью, около него был опытный директор Эжен Сорбелен, старательным учеником которого он, в сущности, и был, несмотря на свои официальные права хозяина.

Никогда не исчезавшее сознание своей ответственности и своей несостоятельности снова охватило его душу и заставило забыть настоящий момент, забыть даже острое любопытство мужчины к таинственному женскому естеству, по собственной инициативе ставшему на его пути. Ему показалось, что он слышит колокол завода, этого огромного улья, занимающего пять гектаров, и видит, толпы людей, идущих усталою походкой, людей, силы которых он эксплуатировал и о материальном и нравственном благе которых он должен бы заботиться. Ему вспомнились отдельные лица рабочих, то мрачно-замкнутая, то дерзко-наглая, то печальная; несколько хрупких юношеских фигур с лихорадочно горящими глазами. Привычная печаль сжала ему сердце. Подчас он завидовал последнему из своих рабочих. Тот мог, по крайней мере, окончив работу, мирно съедать свой обед и беззаботно фланировать по улицам. Кусок не останавливался у него в горле, и он не знал мучительных часов бессонницы.

“Ах, если бы я был человеком вроде Нодера! —пподумал Роберт. — Я тоже издевался бы над философами и их системами, не имея об них понятия”.

Массивная Фигура банкира, казалось, раздавливала своей тяжестью маленький театральный стул, спинка которого не доходила до его лопаток. Его бритое правильное лицо напоминало лица цезарей; взгляд был живой и энергичный. Густые и довольно длинные волосы наверху были еще совсем черные, а внизу и у висков почти седые, и переход был так резок, что казалось, будто на нем надет слишком короткий парик.

Дочь не была похожа на него, если не считать того, что она была бы брюнеткой, если бы не искусство парикмахера, превратившего ее волосы в золотистые. С карими бархатными глазами под прекрасными черными бровями, с изящным ртом и безукоризненными зубами, высокая, стройная, она была очень хороша. Самое отчаянное кокетство и восхитительные туалеты, еще более подчеркивавшие природные данные, делали m-me Жеснэ неотразимой. Она всегда была окружена толпой поклонников.

Роберт Kлepьe предпочитал бывать у нее без жены, ему не нравилось влияние Гюгетты на его благоразумную Люсьену.

“В чем заключался секрет очевидного пристрастия виконтессы к m-lle Монестье?” задавал он себе вопрос. Одна была так легкомысленна, другая слишком серьезна. Но что означала эта серьезность Жоселины? Была ли это маска, или особого рода кокетство? Или преждевременное разочарование? Он непременно узнает это.

Действие окончилось, занавес опустился. Наконец он ее увидит!

— Monsieur Роберт Kлepьe... M-lle Жоселина Монестье.

Он взглянул ей прямо в лицо и увидел совсем не то, что ожидал. Лучистые серовато-зелёные глаза, оттененные длинными ресницами, вероятно светлые днем, казались теперь темными. Странной была Форма лица, овал которого приближался к треугольнику. В этой неправильности овала было что-то, напоминавшее голову Медузы на старинных античных барельефах. Локоны же на висках и змеей извивавшаяся на голове тяжелая коса еще более усиливали это сходство, и первое впечатление было не в ее пользу. Роберт вдруг почувствовал антипатию, хотя не мог не сознаться, что все-таки она красива.

— Ну, вот вам, m-lle Жоселина, человек, у которого несколько тысяч рабочих, — сказал Нодер. — Он лучше, чем кто-либо другой может дать вам сведения об этом народе. И от вас уж зависит заинтересовать его нашим Арнувильским обществом.

Клерье почувствовал разочарование, узнав, что эта странная, пленительная девушка желала познакомиться с ним с практическими целями. Но чего же другого он мог ожидать? Встретить в ней искательницу приключений? Но разве это не было бы гораздо хуже? Не должен ли он отдать ей справедливость и радостно пойти навстречу ее благородным намерениям?

Но вместо этого он, немного раздосадованный, попытался переменить тему, заговорив о пьесе, из которой он не слышал почти ни слова.

— Мне показалось, mesdames, что вы совсем не оценили того взгляда на любовь, который был высказан героем пьесы.

— Противный мужлан! — сказала Гюгетта.

— Это человек будущего, — заметил Нодер, и в тоне его слышалось желание подразнить.

— Почему? — спросила m-lle Монестье.

— Так дает понять автор. Не по этому ли образцу ваш пресловутый Ницше желает переделать будущие поколения, с помощью доведенного до крайности индивидуализма?

— Что за нелепость! — воскликнула Жоселина.

Все трое посмотрели на нее. Она сидела на диванчике, в аванложе, рядом со своей приятельницей. Глаза ее горели негодованием.

— Ну, Жос, ты, кажется, совсем рассердилась!

— Тем лучше! — улыбнулся Нодер. — Тогда я скорее узнаю, что наша приятельница имеет против меня с самого начала сегодняшнего вечера.

— Я ничего не имею против вас, m-r Нодер. Я отлично понимаю, что целый день вы заняты делами, и когда случайно попадаете в театр, вам все равно, что вы там слышите. Вам преподносят под видом Ницше удивительную нелепость, и вы принимаете это за его философию. Меня возмущает то, что если бульварным авторам удается вводить в заблуждение такие умы как ваш, то, что же сказать о толпе. Возмутительно, что на нашей лучшей французской сцене самое гордое самое облагораживающее учение является приспособленным для понимания горилл.

Все трое засмеялись ее последнему выражению. И в самой интонации их смеха слышалось полное равнодушие светских людей ко всякой глубокой идее и боязнь, как бы серьезный элемент не нарушил приятной легкости светской болтовни.

— Не хочешь ли еще и ты изводить нас философией, Жос? Разве не достаточно с нас будет, когда поднимется занавес? — сказала Гюгетта, прикрывая веером зевок. Нодер, которому с его сложением было тесно в ложе, попросил позволения

пройтись по фойе.

Тогда только Kлepьe осмелился показать, до какой степени его заинтересовало негодование Жоселины.

— Так вы находите, m-lle, что Ницше оклеветан в этой пьесе?

— И ты туда же Боб! — воскликнула Гюгетта. — Ужасно!

Она подошла к барьеру ложи, и тотчас на нее направились бинокли мужчин из партера. Черные сюртуки двигались взад и вперед мимо ложи, и жадные мужские глаза быстро окидывали ее, скользя от лица к бюсту. От m-mе де Жеснэ не ускользнул ни один из этих грубо льстивших ей взглядов, хотя она и делала вид, что внимательно разглядывает туалеты дам.

— Вы спрашиваете, оклеветали ли Ницше в этой пьесе? — говорила между тем m-lle Монестье. — Конечно, как всегда во всех произведениях нашей убогой французской школы, парализованной снобизмом и бессилием, и сделавшей себе рекламу из Ницше. Эти слабые умы совсем не знают его.

Он, гордый учитель аскетизма и энергии давший нам укрепляющую пищу, в которой так нуждается наш измельчавший характер, нашел у нас или слепых или вероломных толкователей. От имени этого апостола энергии, требующего от каждого из нас величайшего усилия, на Французской сцене и во французском романе проповедуют какой-то животный эгоизм

— Сильно сказано.

— Недостаточно сильно, чтобы выразить все мое негодование. Но разве и сами вы не содрогались от отвращения при виде этого коммивояжера, к которому прицепили кличку ницшеанца? Знаете ли вы, что Ницше отметил необходимость хороших манер, как одну из форм достоинства и власти над собой?

— Я очень мало знаю Ницше, m-llе.

— В одном из своих произведений он говорит...

И она процитировала наизусть:

— “Гордость, радость, здоровье, любовь, ненависть и война, благоговение, прекрасная наружность, хорошие манеры, сильная воля, высшая интеллектуальность, воля к власти, восторг перед природой — вот вещи, придающие красоту и ценность жизни”. Не находите ли вы, monsieur, что преступны те люди, которые подобный идеал низводит к пошлой пародии, преподнесенной нам сегодня, да еще в Theatre-Francais?

— Мне не хотелось бы вам противоречить, m-lle, но мне трудно поверить тому, чтобы все учение Ницше было так же возвышенно, как процитированные вами только что строки. Иначе непостижимо, как мог бы весь литературный мир Франции до такой степени ошибаться на его счет, чтобы сделать из него проповедника животного эгоизма. Представление, которое я составил себе о Ницше по нескольким модным книжкам, внушило мне такое отвращение, что я не захотел знакомиться с ним ближе.

— И вы много потеряли, monsieur. В особенности, если обстоятельства вашей жизни требуют от вас нравственной силы, источников которой нет в вас самих.

Пораженный соответствием этой фразы с его душевным состоянием, Клерье молча смотрел на свою собеседницу. Было ли у нее какое-нибудь тайное намерение? Что знала она о нем? Затем его вдруг удивила мысль: ведь он совершенно забыл о том, что она так молода и привлекательна.

— Вы должны меня находить очень нелюбезным, m-lle! — воскликнул он.

—Я остановил ваше внимание на такой сухой материи, как будто нет других тем для разговора с такой очаровательной девушкой.

Она отрицательно покачала головой с улыбкой, которая отняла у ее лица суровое выражение красивой Горгоны.

— Да, monsieur, других тем нет.

— Почему же это?

— Я не похожа на других молодых девушек. Со мною нельзя флиртовать.

— Кто же вы?

Она пожала плечами и замолчала, продолжая улыбаться.

— Однако есть же на свете вещи, которые вы предпочитаете философии, хотя бы даже философа Ницше?

— Я покажусь вам страшной педанткой, ответив: нет. На свете не существует ничего, что бы я предпочитала его учению. Если вы когда-нибудь узнаете, что сделал из меня этот замечательный ум, от чего он меня предохранил, и на что сделал способной, то вы поймете...

Она снова улыбнулась своей прекрасной улыбкой и прибавила:

— Вы поймете, почему я защищаю его от мнимых жрецов литературы, от этих невежд, которые никогда не понимали его, никогда не читали и которые обманывают глупцов обезображенными обрывками его творений.

— Вы слишком строги.

— Нет. Эти люди причиняют действительное зло. Это работники упадка, увеличивающее зло наших дней — слабость характера.

— Не станешь сильным от одного желания ими быть, — прошептал Роберт.

— Извините, — возразила она: — силен именно тот, кто хочет. Воли, воли к власти, — с ударением добавила она, — вот чего нам недостает.

Клерье не знал, что этими тремя словами озаглавлено одно из главных произведений Ницше. Сердце его забилось. Тревога, державшая его нервы натянутыми день и ночь, вылилась во вздох:

— Если бы было достаточно только захотеть!

М-llе Монестье пристально посмотрела своими светлыми, немного жесткими глазами в наивные глаза Kлepьe. Что-то неуловимое пронеслось между этими двумя существами. Они почувствовали какую-то таинственную связь. Но в этом не было ничего чувственного. Каким-то чудом они забыли то, что всегда бодрствует между мужчиной и женщиной — любовь. Что же это было?..

— О да, вам более чем кому-либо другому нужно быть сильным, — медленно вымолвила Жоселина.

— Почему вы знаете?..

— Я... Больше чем вы сами.

— Возможно ли это?

— Да, потому-то я и захотела с вами познакомиться.

— В моих интересах?

— И в моих также.

— Какая же связь между ними?

— Я вам объясню.

— Но... насколько дал мне понять Нодер, вам нужно мое содействие в вашем деле, в устройстве жилищ для рабочих.

— Это только предлог для наших друзей...

Веселый смех раздался из ложи. Гюгетта смотрела на них.

— Не забывай, Жос, Боб женат. Роберт, близко наклонившийся к своей собеседнице, быстро откинулся назад и покраснел. Он никогда не мог относиться равнодушно к шуткам по поводу его супружеской верности.

— Не все так любят флирт, как вы, моя прекрасная Гюгетта.

— Разве молодой человек и молодая девушка могут обменяться четырьмя словами, не флиртуя? Скажи откровенно, Жос, что ты об этом думаешь?

Лицо Жоселины быстро утратило свое серьезное выражение, и она весело ответила:

— В таком случае восточные люди правы, и капитан де Жеснэ должен бы держать тебя под замком.

— Флирт не заключает в себе ничего оскорбительного для мужей, — возразила Гюгетта.

— Будто бы? — пробасил возвратившийся Нодер. — Сначала следовало бы определить, где кончается флирт. Знаете ли вы, что гласит на этот счет индийская мудрость?

— Что же?

— В законах Ману написано: “Прелюбодейкой считается всякая женщина, оставшаяся наедине с мужчиною в течение времени, достаточного для того, чтобы сварить яйцо”.

Все трое засмеялись этому изречению, и смех их прозвучал среди всеобщей тишины, так как занавес уже поднялся, и действие началось. Роберт потушил электричество, а Гюгетта тихонько повторила с комической интонацией:

— Время, достаточное для того, чтобы сварить яйцо!.. Хорошо еще, если в крутую...

Пропуская вперед m-lle Монестье, Роберт заметил, как быстро веселое выражение исчезло с ее лица. И ему снова вспомнилась голова Медузы.

Но об этом загадочном лице у него осталось неизгладимое впечатление.