288. М о р а л ь к а к п о п ы т к а о б о с н о в а т ь ч е л о в е ч е с - к у ю г о р д о с т ь. Теория “свободной мысли” антирелигиозна. Она хочет создать для человека право мыслить себя как причину своих возвышенных состояний и поступков: она есть форма растущего “ч у в с т в а г о р д о с т и”.

Человек чувствует свое могущество, или, как говорят, свое “счастье”; этому состоянию должна предшествовать “воля”, - иначе оно не принадлежит ему. Добродетель есть попытка привести всякое сильное чувство счастья в связь с фактом волнения в настоящем и прошлом, как необходимо ему предшествующим. Если в сознании регулярно возникает воля к определенным поступкам, то известное чувство власти может быть истолковано как ее продукт. Это простая о п т и к а п с и х о л о г и и, основанная всегда на ложном предположении, что ничто не принадлежит нам, что не было в сознании как объект желания. Все учение об ответственности связано с этой наи вной психологией, полагающей, что истинной причиной может быть только воля и что для того, чтобы иметь право считать с е б я причиной, нужно иметь уверенность, что этому предшествовал акт воли.

О б р а з у е т с я о б р а т н о е т е ч е н и е: в лице философов морали, все еще находящихся под влиянием того указанного нами предрассудка, что всякий ответственен только за то, чего он хотел. Ценность человека сводят к его м о р а л ь н о й ц е н н о с т и; следовательно его моральность должна считаться за prima causa⁸; следовательно в человеке должен быть принцип, “свободная воля”, как causa prima. Здесь всегда кроется задняя мысль: если человек не есть causa prima как воля, то он не ответственен, следовательно, он не подлежит совсем моральному суду, - добродетель или порок были бы тогда автоматичны и машинальны.

In summa⁹: чтобы человек мог иметь к себе уважение, он должен быть способным стать также и злым.

289. А к т е р с т в о как следствие морали, “свободной воли”. Новый шаг в р а з в и т и и с а м о г о ч у в с т в а в л а с т и - оно само стало источником своих высоких состояний (своего совершенства), - следовательно, как отсюда сейчас же заключили, оно само должно было их и ж е л а т ь…

(Критика: именно всякая совершенная деятельность бессознательна и не намеренна; сознание является выражением несовершенного и часто болезненного состояния личности. Л и ч н о е с о в е р ш е н с т в о, я в л я ю – щ е е с я п р о д у к т о м в о л и, как с о з н а т е л ь н о с т ь, как разум с диалектикой, есть карикатура, своего рода самоптротиворечие…Известная степень сознательности делает совершенство н е в о з м о ж н ы м - ф о р м а а к т е р с т в а).

290. М о р а л ь н а я г и п о т е з а в ц е л я х о п р а в д а н и я Б о- г а гласила: дурное должно быть добровольно (только для того, чтобы можно было верить и в д о б р о в о л ь н о с т ь х о р о ш е г о), а с другой стороны, всякое зло и страдание имеет целью с п а с е н и е д у ш и.

Понятие “вины”, как н е связанное с последними основаниями существующего, и понятие “наказания”, как благотворного воспитательного средства, следовательно, как акта д о б р о г о Бога.

Абсолютное господство моральных оценок н а д всеми другими: не сомневались в том, что Бог не может быть злым и не может причинить никакого вреда, т.е. представляли себе “совершенство” только как м о р а л ь н о е совершенство.

291. Ценность поступка должна находиться в зависимости от того, что ему предшествовало в с о з н а н и и - как это неверно! – и этой маркой измеряли моральность и даже криминальность…

Ценность поступка должна быть измеряема его последствиями – говорят утилитаристы – оценка поступка по его происхождению включает невозможность, а именно – невозможность знать это последнее.

Но можем ли мы знать последствия? Пожалуй, не далее пяти шагов. Кто мог бы сказать, к чему известный поступок побудит, или что может он возбуди ть или вызвать против себя? Как стимул к чему-либо? Как искра, может быть, для взрывчатого вещества?.. Утилитаристы наивны… И, наконец, мы должны бы были у з н а т ь сначала, ч т о полезно, - и здесь также их взор не заглядывает далее пяти шагов… они не имеют ни какого понятия о великой экономии, которая не может обойтись без зла.

Мы не знаем происхождения, не знаем следствий, -0 имеет ли следовательно поступок, вообще, какую-нибудь ценность?

Остается сам поступок: сопровождающие его явления в сознании, те да и нет, которые следуют за его выполнением; лежит ли ценность поступка в субъективных явлениях, сопутствующих ему? (это значило бы измерять ценность музыки степенью удовольствия или неудовольствия, которое она нам доставляет… которое она доставляет к о м п о з и т о р у). Несомненно – поступок сопровождается чувствами оценки, напр., чувством власти, принуждения, бессилия, свободы, легкости или, ставя вопрос иначе, можно ли свести ценность поступка к физиологическим ценностям – представляется ли он выражением совершенной или стесненной жизни? Возможно, что в этом выражается его б и о л о г и ч е с к а я ценность…

Итак, если поступок не поддается оценке ни по его прорисхождению, ни по его следствиям, ни по сопровождающим его явлениям, то его ценность есть “х”, неизвестное…

292. Мы л и ш а е м м о р а л ь е е е с т е с т в е н н о г о х а р а к - т е р а, когда о т д е л я е м поступок от человека, когда обращаем нашу ненависть или презрение против “греха”, когда думаем, что существуют поступки, которые хороши или плохи сами по себе.

В о с с т а н о в л е н и е “е с т е с т в е н н о с т и”: поступок сам по себе совершенно лишен ценности – все дело в том, к т о его совершает. То же самое “преступление” может быть в одном случае верховным правом, в другом – позорным клеймом. В действительности только эгоизм побуждает судящих рассматривать данный поступок или его автора в отношении к их собственной пользе или вреду (или в отношении к сходству или несходству с ними).

293. Понятие “прпедосудительный поступок” представляет значительные трудности. Ничто из всего того, что вообще происходит, не может быть само по себе предосудительно: и б о н е л ь з я ж е л а т ь, ч т о б ы е г о н е б ы л о, потому что все отдельное так связано с целым, что желать исключить что-нибудь – значит исключить все. Предосудительный поступок означает – мир вообще никуда не годен…

И даже в этом последнем случае – в ни куда не годном мире, само отвержение было бы тоже никуда не годным… И последовательным выводом из воззрения, которое все осуждает, была бы практика, которая все утверждает… Если все совершающееся представляет собой как бы большой круг, то все одинаково, ценно, вечно необходимо. Во всех коррелятивных понятиях, как-то: да и нет, предпочтение и отвержение, любовь и ненависть, выражается только известная перспектива, известные интересы определенных типов жизни; само же по себе все, что существует, говорит “да”.

294. К р и т и к а с у б ъ е к т и в н ы х ч у в с т в ц е н н о с т е й. С о- в е с т ь. Некогда делали умозаключение – совесть осуждает данный поступок, следовательно этот поступок предосудителен.

В действительности совесть осуждает поступок потому, что он долгое время был осуждаем. Она только повторяет, она не создает ценностей. То, что некогда привело к осуждению известных поступков, было н е совесть, а знакомство с их следствиями (или предубеждение против них)… Одобрение совести, отрадное чувство “внутреннего мира” - явления того же порядка, как и наслаждение художника своим произведением, - оно ничего не доказывает… Довольство собой столь же мало может быть мерилом того, к чему оно относится, как его отсутствие может служить аргументом против ценности известной вещи. Мы далеко не имеем достаточно знаний для того, чтобы быть в состоянии измерять ценность наших поступков, к тому же нам недостает способности относиться к ним объективно – даже если мы порицаем известный поступок, мы являемся не судьями, а стороной… Благородные порывы, как спутники поступков, ни чего не доказывают касательно их ценности – художник может даже в состоянии величайшего пафоса произвести на свет ничтожную вещь. Скорее следовало бы сказать, что эти порывы обманчивы: они отвлекают наш взгляд, нашу силу от критики, осторожности, от подозрения, что мы делаем глупость… Они делают нас глупыми.

295. Мы наследники совершавшихся в течение двух тысячелетий вивисекций совести и самораспятия: в этом наш продолжительнейший опыт, наше мастерство, может быть и, во всяком случае, наша утонченность. Мы тесно связали естественные склонности с дурной совестью.

Возможен был бы обратный опыт: связать с дурной совестью неестественные склонности, я разумею наклонности к потустороннему, к тому, что противоречит чувству, мышлению, к немыслимому, противоестественному, - короче говоря, все прежние идеалы, которые все, без исключения, были идеалами мирооклеветания.

296. Великие п р е с т у п л е н и я в п с и х о л о г и и:

1) что все формы н е п р и я т н о г о и н е с ч а с т ь я неправильно связывали с несправедливостью (виною) – (у страдания отняли его невинность);

2) что все с и л ь н ы е ч у в с т в а у д о в о л ь с т в и я (задор, сладострастие, триумф, гордость, смелость, познание, уверенность в себе и счастье) клеймились как соблазн, как грех, как нечто подозрительное;

3) что ч у в с т в а с л а б о с т и, сокровеннейшие проявления трусости, недостаток уверенности в себе назывались священными именами и проповедывались как желательные в высшем смысле;

4) что все в е л и к о е в человеке неправильно интерпретировалось как самоотречение, как самопожертвование в интересах чего-то другого, для других; что даже у познающего, даже в художнике о б е з л и ч е н и е изображалось как источник его высшего познания и мощи;

5) что л ю б о в ь была подменена преданностью (и альтруизмом) в то время как она есть присоединение к себе или уделение от чрезмерного богатства личности. Только самые ц е л ь н ы е личности могут любить; обезличенные, “объективные” – суть самые плохие любовники (пусть спросят самок!). Это справедливо также в отношении любви к Богу и “отечеству”; нужно иметь твердую опору в себе самом (эгоизм как растворение личности в “я”; альтруизм как растворение личности в д р у г о м);

6) жизнь как наказание, счастье как искушение; страсти как нечто бесовское, доверие к себе как нечто безбожное.

В с я э т а п с и х о л о г и я есть п с и х о л о г и я в о с п р е п я т – с т в о в а н и я, своего рода з а м у р о в ы в а н и е из страха; с одной стороны толпа (неудачники и посредственные) хочет таким способом оградить себя от более сильных (и п о м е ш а т ь их развитию), с другой стороны – сделать священными и единственно достойными почитания те влечения, которым она сама больше всего обязана своим преуспеванием. Ср. священнослужителей у евреев.

297. Следы пренебрежения к природе под влиянием трансцендентной морали: возвеличение с а м о о т р е ч е н и я, культ альтруизма; вера в в о з - м е з д и е в пределах игры следствий, вера в “доброту”, даже в “гений”, как мнимые с л е д с т в и я с а м о о т р е ч е н и я, продолжающееся освящение церковью гражданской жизни; абсолютное нежелание понимать историю (как воспитательное средство в целях морализирования) или пессимизм в воззрениях на историю (как воспитательное средство в целях морализирования) или пессимизм в воззрениях на историю (последний такое же следствие обесценивания природы, как п с е в д о о п р а в д а н и е истории, нежелание видеть то, что в и д и т пессимист).

298. “М о р а л ь р а д и м о р а л и” – важная ступень в денатурализации последней: мораль сама является в роли верховной ценности. В этой фазе она пропитывает собой религию: например, в иудействе. Но есть и такая фаза, где она снова о т м е ж е в ы в а е т с я от религии, где ей никакой Бог недостаточно “морален”, поэтому она предпочитает безличный идеал… Это имеет место в настоящее время.

“И с к у с с т в о р а д и и с к у с с т в а” столь же опасный принцип: этим вносится мни мая противоположность в вещи, - в результате оклеветание реальности (“идеализация в сторону б е з о б р а з н о г о”). Отрывая известный идеал от действительности, мы тем самым унижаем действительность, делаем ее беднее содержанием, клевещем на нее. “П р е к р а с н о е ради “п р е к р а с- н о г о”, “и с т и н н о е ради и с т и н н о г о”, “д о б р о ради д о б р а” - это три формы враждебного о т н о ш е н и я к действительности.

И с к у с с т в о, п о з н а н и е, м о р а л ь - с у т ь с р е д с т в а: вместо того, чтобы видеть в них тенденцию к повышению уровня жизни, их привели в связь с п р о т и в о п о л о ж н о с т ь ю ж и з н и, с “Б о г о м” - как некоторые откровения высшего мира, который просвечивает в них время от времени…

“П р е к р а с н о е” и “б е з о б р а з н о е”, “и с т и н н о е” и “л о ж н о е”, “д о б р о и з л о” - эти р а з г р а н и ч е н и я и а н т а г о н и з м ы указывают на условия существования и повышения, не человека вообще, а некоторых замкнутых и прочных комплексов, которые стремятся отмежеваться от своих противников. В о й н а, которая отсюда возникает, и есть самое существенное при этом: она есть средство о т г р а н и ч е н и я, которое у с и- л и в а е т изоляцию…

299. М о р а л и с т и ч е с к и й н а т у р а л и з м: сведение мнимо-эмансипированной, сверхъестественной ценности морали к ее истинной “природе”, т.е. к е с т е с т в е н н о й и м м о р а л ь н о с т и, к естественной полезности и т.д.

Я мог бы определить тенденцию настоящих изысканий как “м о р а л и с т и ч е с к и й не а т у р а л и з м”. Моя задача заключается в том, чтобы привести мнимо-эмансипированные и у т р а т и в ш и е с в о ю п р и р о д у моральные ценности назад к их природе, т.е. к их естественной “и м м о р а л ь – н о с т и”.

NB. Сравнить со “святостью” евреев и ее естественным основанием; совершенно так же обстоит дело с в о з в е д е н н ы м в в е р х о в е н с т в о н р а в с т в е н н ы м з а к о н о м, оторванным от связи с его природой (до п р о т и в о п о л о ж н о с т и к природе).

Ступени денатурализации м о р а л и (так называемой и д е а л и з а - ц и и); мораль:

как путь к индивидуальному счастью,

как продукт познания,

как категорический императив,

как путь к святости,

как отрицание воли к жизни,

(растущая ж и з н е в р а ж д е б н о с т ь морали).

300. Подавленная и уничтоженная е р е с ь в морали. Понятия: языческое, мораль господ, virtu¹⁰.

301. М о я п р о б л е м а: как велик вред, причиненный до настоящего времени человечеству моралью, так же как и его моральность? Вред для жизни, духа и т.д.

302. Пора наконец отставить в угол человеческие ценности, где им, собственно, и место: как ценностям рабочим. Немало животных видов исчезло с лица земли; если бы исчез человек, то ничто в свете не изменилось бы. Нужно быть достаточно философом, чтобы с удовольствием созерцать также и э т о ничто (Nil admirari¹¹).

303. Человек – незаметный, слишком высоко о себе мнящий животный вид, время которого, к счастью, ограничено; жизнь на земле в целом – мгновенье, эпизод, исключение без особых последствий, нечто, что пройдет бесследно для общей физиономии земли; сама земля, подобно остальным созвездьям – зияние между двумя ничто, событие без плана, разума, воли, самосознания, худший вид необходимого, г л у п а я необходимость. Что-то возмущается в нас против такой точки зрения, змея-тщеславие нашептывает нам: все это должно быть ложным и б о это возмущает нас… Разве не могло бы все это быть одной видимостью? И человек, несмотря на все это, говоря словами Канта - - “.

304. О б и д е а л е м о р а л и с т а. Этот трактат посвящается великой п о л и т и к е добродетели. Мы предназначили его для тех, кому важно научиться не тому, как самому с д е л а т ь с я добродетельным, а как с д е л а т ь других добродетельными – как о б е с п е ч и т ь г о с п о д с т в о д о б р о д е т е л и. Я хочу даже показать, что для того, чтобы хотеть последнего – господства добродетели, - мы принципиально не должны желать первого; мы тем самым отказываемся от возможности стать добродетельными. Эта жертва велика, но цель стоит, может быть, такой жертвы. И – даже больших жертв… И некоторые из самых знаменитых моралистов шли на этот риск. Дело в том, что ими уже была познана и предвосхищена та истина, которой должен учить в первый раз этот трактат - что г о с п о д с т в о д о б р о д е т е л и м о ж е т б ы т ь д о с т и г н у т о т о л ь к о с п о м о щ ь ю т е х ж е с р е д с т в, которыми вообще достигают господства, и, во всяком случае, не п о с р е д с т в о м добродетели.

Как мы уже сказали, в этом трактате идет речь о политике добродетели: он формулирует идеал этой политики, он описывает ее такой, какой она должна была бы быть, если бы что-нибудь могло быть на сей земле совершенным. Но ведь ни один философ не усомнится в том, что следует считать образцом совершенной политики; конечно – маккиавеллизм. Но маккиавеллизм, pur, sans melange, cru, vert, dans toute son aprete¹², сверхчеловечен, божественен, трансцендентен; человек никогда не осуществляет его вполне, а разве что только с ним соприкасается. И в этом рассматриваемом нами более узком роде политики, в политике добродетели, идеал этот по-видимому, никогдап не был еще достигнут. И Платон только коснулся его. Даже ук самых беспристрастных и сознательных м о р а л и с т о в (а это, ведь, и есть название для таких политиков морали и всякого рода открывателей новых моральных сил) можно открыть (при условии, конечно, что у нас есть глаза для скрытых вещей), следы того, что они отдали свою дань человеческой слабости. О н и в с е т я г о т е – л и к д о б р о д е т е л и и для самих себя, - по крайней мере в периоды утомления, - первая капитальная ошибка моралиста , - в качестве последнего ему надо быть и м м о р а л и с т о м д е л а. Что именно он н е должен таковым к а з а т ь с я, это другое дело: такое принципиальное самоограничение (или, выражаясь моральным языком, - притворство) должно входить вместе со всем остальным в канон моралиста и его собственного и главного учения об обязанностях, - без нее он никогда не достигнет совершенства в своем роде. Свобода от морали, а т а к ж е о т и с т и н ы ради той цели, которая стоит всякой жертвы ради г о с п о д с т в а м о р а л и,- так гласит этот канон. Моралистам нужна п о з а д о б р о д е т е л и, а также поза истины. Их ошибка начинается только там, где они у с т у п а ю т добродетели, где они теряют власть над добродетелью, где они сами становятся м о р а л ь н ы м и, становятся п р а в д и в ы м и. Великий моралист, между прочим, необходимо должен быть и великим актером; опасность для него заключается в том, что его притворство нечаянно может стать его натурой, - точно так же, как его идеал в том, чтобы различать подобно богам свое esse¹³ все, что он ни делает, он должен делать sub specie boni¹⁴? – высокий, далекий, требовательный идеал! И в самом деле речь идет о том, что моралист подражает как своему образцу не кому иному, как самому Богу – Богу, этому величайшему аморалисту дела, какой только существует, но который, тем не менее, умеет оставаться тем, что он е с т ь - д о б р ы м Богом…

305. Опираясь исключительно на добродетель, нельзя утвердить господство добродетели; когда опираются на добродетель, то отказываются от власти, утрачивают волю к власти.

306. П о б е д а морального идеала достигается при помощи тех же “безнравственных” средств, как всякая победа: насилием, ложью, клеветой, несправедливостью.

307. Кто знает, как возникает всякая с л а в а, тот будет относиться подозрительно и к той славе, которой пользуется добродетель.

308. Мораль столь же “безнравственна”. Как любая иная вещь на земле. Сама моральность есть форма безнравственности.

Великое о с в о б о ж д е н и е, связанное с уразумением этого факта. Антагонизм удален из вещей, однообразие всего совершающего с о х р а н е - н о.

309. Есть люди, которые тщательно разыскивают все безнравственное. Когда они высказывают суждение6 “Это несправедливо”, то они хотят сказать: “Надо это устранить и изменить”. Наоборот, - я никак не могу успокоиться, пока я не выяснил в чем б е з н р а в с т в е н н о с т ь всякой данной вещи. Раз я вывел это на свет Божий, - равновесие мое снова восстановлено.

310. А. П у т и к в л а с т и: ввести новую добродетель под именем с т а р о й, - связать ее с “интересами” личности (“счастье”, как ее следствие и наоборот), - искусство клеветы на оказываемое ей сопротивление, использование выгод и случаев к ее возвеличению, превращение приверженцев ее путем жертвы, обособления в ее фанатиков - в е л и к а я с и м в о л и к а.

В. Д о с т и г н у т а я власть: 1) принудительные средства, которыми располагает добродетель, 2) ее средства совращения, 3) этикет (придворный штат) добродетели.

311. К а к и м и с р е д с т в а м и д о б р о д е т е л ь д о с т и г а е т в л а с т и? - Точь-в-точь теми же средствами, что и политическая партия: клеветой, подозрением, подкапыванием под противоборствующие добродетели, уже добившиеся власти, окрещиванием их новыми именами, систематическим преследованием и насмешкой. Следовательно: и с к л ю ч и т е л ь н о п р и п о м о щ и “б е з н р а в с т в е н н о с т е й”.

Что делает над собой известная с т р а с т ь, чтобы стать д о б р о д е т е л ь ю? - Перемена имени, принципиальное отречение от своих целей, - упражнение в самонепонимании; союз с существующими и признанными добродетелями; афишированная враждебность к их противникам. Стремление по возможности заручиться покровительством освящающих властей; опьянить, вдохновить; лицемерие идеализма; привлечь на свою сторону партию, которая и л и одержит вместе с ней верх, и л и погибнет… стать б е с с о з н а т е л ь - н ы м, н а и в н ы м…

312. Жестокость утончили до трагического сострадания в такой степени, что она н е п р и з н а е т с я более за жестокость. Точно так же половая любовь приняла форму amour passion¹⁵, рабский дух – форму христианского послушания, унижения – форму смирения; заболевание nervi sympatici¹⁶, например, как пессимизм, паскализм или карлейлизм и т.д.

313. Мы отнеслись бы с предубеждением к известному человеку, если бы мы услышали, что ему нужны особые о с н о в а н и я, чтобы оставаться порядочным; несомненно, что мы станем избегать общения с ним. Словечно “ибо” в известных случаях компрометирует; иногда мы даже о п р о в е р г а - е м себя самих одним единственным “ибо”. И вот, если мы еще вдобавок слышим, что такому искателю добродетели нужны с о м н и т е л ь н ы е основания, чтобы оставаться респектабельным, то едва ли это дает нам основание повысить наше к нему уважение. Но он идет далее, он приходит к нам, он говорит нам в лицо: “Вы мешаете моей моральности вашим неверием, господин неверующий! Пока вы не верите в мои п л о х и е о с н о в а н и я, - иными словами, в Бога, в кары того света, в свободу воли, вы мешаете моей добродетели… Мораль – необходимо устранить неверующих – они мешают м о р а л и з а ц и и м а с с”.

314. Наши священнейшие убеждения, то, что неизменно в нас по отношению к высшим ценностям, это – с у ж д е н и я н а ш и х м у с к у л о в.

315. М о р а л ь в о ц е н к е р а с и с о с л о в и й. Так как а ф - ф е к т ы и о с н о в н ы е в л е ч е н и я у каждой расы и у каждого сословия до известной степени отражают условия их существования (или, по меньшей мере, условия, при которых они дольше всего отстаивали свое существование), то требовать, чтобы они были “добродетельны”, значило бы требовать:

чтобы они изменили свой характер, чтобы они вылезли из своей кожи и зачеркнули свое прошлое;

чтобы они перестали различаться друг от друга;

чтобы они уподобились друг другу в потребностях и притязаниях, - яснее, - ч т о б ы о н и п о г и б л и…

Таким образом воля к установлению о д н о й морали является на поверку т и р а н и е й того вида, для которого она скроена, над другими видами: это – уничтожение или переобмундирование последних по образцу господствующего вида (все равно, - для того ли, чтобы не внушать ему более страза, или чтобы быть им использованным). “Уничтожение рабства” – по-видимому, дань “человеческому достоинству”: на самом же деле – у н и ч т о - ж е н и е известного, в корне отличного вида (подкапывание под его ценности и его счастье).

То, в чем заключается сила в р а ж д е б н о й р а с ы или враждебного сословия, истолковывается как с а м о е д у р н о е, самое вредное в них: ибо в этом они нам вредны (их “добродетели” опорачиваются и перекрещиваются).

Если человек или народ в р е д и т н а м, то это считается достаточным доводом п р о т и в него, но с его точки зрения м ы желательны для него, в качестве тех, из которых они могут извлечь пользу для себя.

Стремление “гуманизировать” (которое весьма наивно полагает, что решило вопрос о том, “что человечно” ) есть тартюфство, под прикрытием которого вполне определенный род людей стремится достигнуть господства, - точнее, это – вполне определенный инстинкт, с т а д н ы й и н с т и н к т. “Равенство людей”, то, что с к р ы в а е т с я под тенденцией, стремящейся все большее число людей сделать р а в н ы м и как людей.

“З а и н т е р е с о в а н н о с т ь” в установлении о б щ е о б я з а - т е л ь н о й м о р а л и. (Уловка: сделать сильные страсти – властолюбие и жадность – покровителями добродетели).

В какой мере всякого рода д е л о в ы е л ю д и и стяжатели, - словом, все, кто должны давать в кредит и брать в кредит, в ы н у ж д е н ы стоять за одинаковый характер и одинаковое основание ценности: мировая т о р г о в л я и мировой о б м а н - всяческого рода завоевывают силой и, так сказать, п о к у п а ю т для себя добродетель.

Таковы же отношения г о с у д а р с т в а и всякого вида господства к чиновникам и солдатам; так же поступает и наука, чтобы работать с уверенностью и сберегать силы. То же самое справедливо и в отношении с в я- щ е н н о с л у ж и т е л е й.

Здесь, следовательно, общеобязательная мораль устанавливается силой, ибо с помощью ее достигается известная выгода; а для того, чтобы обеспечить ей победу, объявляется война безнравственности и пускается в ход насилие – по какому праву? Без всякого права, а просто под давлением инстинкта самосохранения. Те же самые классы пользуются и м м о р а л ь н о с т ь ю там, где она им выгодна.

316. Лицемерная личина, которую носят напоказ все у ч р е ж д е н и я г р а ж д а н с к о г о о б щ е с т в а, должна показать, что они суть, якобы, п о р о ж д е н и я м о р а л ь н о с т и, например: брак, труд, профессия, отечество, семь, порядок, право. Но так как все они без исключения созданы для с р е д - н е г о сорта людей, в целях защиты последнего против исключения и исключительных потребностей, то нет ни чего удивительного, что в этом случае мы видим такую массу лжи.

317. Нужно защищать д о б р о д е т е л ь против проповедников добродетели – э о ее злейшие враги. Ибо они проповедуют добродетель как идеал для в с е х; они отнимают у добродетели прелесть чего-то редкого, неподражаемого, исключительного, незаурядного – ее а р и с т о к р а т и ч е с - к о е о б а я н и е. Равным образом должно бороться с закоснелыми идеалистами, которые ревностно выстукивают все горшки и бывают очень довольны, когда при этом получают пустой звук, - какая наивность, - т р е б о - в а т ь великого и редкого и констатировать его отсутствие со злобой и презрением к людям! Например, ясно, как Божий день, что каждый б р а к может иметь ту ценность, какой обладают лица, вступающие в брак, т.е. что брак в общем и среднем будет чем-то жалким и непристойным: никакой пастор, никакой бургомистр не может сделать из него чего-либо иного.

Д о б р о д е т е л ь имеет против себя все инстинкты среднего человека: она невыгодна, нецелесообразна, она изолирует; она сродни страсти и мало доступна разуму; она портит характер, голову, смысл, - если мерить ее меркой среднего человека; она возбуждает вражду к порядку, ко л ж и, которая в скрытом виде заключена во всяком порядке, всяком установлении, всякой действительности, она самый в р е д н ы й п о р о к, если оценивать ее по степени ее вредного действия на д р у г и х.

Я узнаю добродетель по тому, что она: 1) не стремится быть узнанной; 2) не предполагает всюду добродетели, а как раз нечто иное; 3) н е с т р а д а - е т от отсутствия добродетели, а, наоборот, она видит в этом обстоятельстве лишь выражение расстояния, отделяющего людей, на основании которого добродетель имеет право на наше уважение; она не сообщается другим; ;0 она не занимается пропагандой…; 5) она никому не позволяет разыгрывать судью, потому что она всегда есть добродетель в с е б е; 6) она делает именно все то, что обыкновенно в о с п р е щ а е т с я; добродетель, как я ее понимаю, есть собственно vetitum¹⁷ во всяком стадном законодательстве; 7) короче говоря, она добродетель в стиле Возрождения, virtu¹⁸, д о б р о д е т е л ь, с в о б о д н а я о т м о р а л и н а (moralinfrei).

318. Прежде всего, господа добродетельные, вы не должны иметь никаких преимуществ перед нами, мы постараемся вселить в вашу душу надлежащую с к р о м н о с т ь: то, что вам советует ваша добродетель, есть жалкое себялюбие и благоразумие. И если бы у вас было побольше силы и мужества, то вы не опускались бы в такой мере до степени добродетельных нулей. Вы делаете из себя, что вы можете: частью то, что вы должны – к чему вас вынуждают ваши обстоятельства, - частью то, что вам доставляет удовольствие, частью то, что вам кажется полезным. Но раз вы делаете только то, что подсказывается вашими склонностями или что вам приносит пользу, то в этом отношении вы н е и м е е т е п р а в а н и т р е б о в а т ь п о х в а л с е б е, н и п о з в о л я т ь х в а л и т ь с е б я. Если человек т о л ь к о добродетелен, то он принадлежит к в е с ь м а м е л к о й п о р о д е – людей. Тут не должно быть места заблуждению! Люди, которые в чем-нибудь выдавались, никогда не были такого рода добродетельными ослами, их глубочайший инстинкт, - инстинкт отпущенной им меры власти, не нашел бы себе в таком случае достаточного выражения, между тем как с точки зрения вашей микроскопической дозы власти нет ничего мудрее добродетели. Но за вами преимущество ч и с л а, а поскольку вы т и р а н и з и р у е т е, мы будем вести с в а м и войну…

319. Д о б р о д е т е л ь н ы й ч е л о в е к уже потому низший вид человека, что он не представляет собой “личности”, а получает свою ценность благодаря тому, что он отвечает известной схеме человека, которая выработана раз навсегда. У него нет ценности a parte¹⁹: его можно сравнивать, у него есть равные ему, он не д о л ж е н быть единичным.

Переберите качества х о р о ш е г о человека, почему они нам приятны? Потому что с ним нам не нужно воевать, потому что он не вызывает в нас ни недоверия, ни осторожности, ни сдержанности, ни строгости: наша лень, добродушие, легкомыслие ч у в с т в у ю т с е б я х о р о ш о при этом. Наше х о р о ш е е с а м о ч у в с т в и е и е с т ь т о, ч т о м ы п р о е ц и р у е м и з с е б я н а р у ж у и засчитываем хорошему человеку как его с в о й с т - в о, как его ц е н н о с т ь.

320. Добродетель является при известных условиях просто почтенной формой глупости, - кто мог бы быть из-за этого на нее в претензии? И этот вид добродетели не пережит еще и по настоящее время. Некоторого рода милая крестьянская простота, которая возможна, однако, во всехсословияхи к которой нельзя относиться иначе, как с почтением и улыбкой, еще и теперь верит в то, что все в хороших руках, а именно: в “руце Божией”, - и когда она отстаивает это положение с такой скромной уверенностью, как будто она утверждает, что дважды два четыре, то мы – другие, поостережемся ей противоречить. Для чего смущать э т у чистую глупость? Для чего омрачать ее нашими опасениями насчет человека, народа, цели, будущего? И если бы мы и хотели этого, мы не могли бы. Она в н о с и т в в е щ и свою собственную почтенную глупость и доброту (ведь для нее пока жив еще старый Бог, deus myors²⁰!), а мы – остальные, вносим в вещи нечто иное: - нашу загадочную натуру, наши противоречия; нашу мудрость, более глубокую, более болезненную, более подозрительную.

321. Кому добродетель достается легко, тот даже смеется над ней. В добродетели невозможно сохранить серьезность: достигнув ее, сейчас же спешат прыгнуть дальше -–куда? В чертовщину.

Как интеллигенты стали, между тем, все наши дурные склонности и влечения! Как мучит их научное любопытство! Истинные крючки на удочках познания!

322. Нужно связать порок с чем-нибудь явно мучительным так, чтобы заставить бежать от порока, с целью избавиться от того, что с ним связано. Таков знаменитый случай Тангейзера. Тангейзер, выведенный из терпения вагнеровской музыки, не в состоянии выдерживать далее даже Венеру; добродетель вдруг приобретает привлекательность в его глазах, тюрингенская дева повышается в цене; и – что невероятнее всего – ему начинает нравиться ария Вольфрама фон Эшенбаха.

323. П а т р о н а т д о б р о д е т е л и. Алчность, властолюбие, леность, глупость, страх: все они заинтересованы в деле добродетели; поэтому-то она и стоит так твердо.

324. Д о б р о д е т е л ь не встречает больше доверия, ее притягательная сила пропала; разве что кто-нибудь снова сумеет выпустить ее на рынок в виде необычной формы приключений и распутства. Она требует от своих поклонников слишком много экстравагантности и тупоумия, чем в наше время восстанавливает против себя совесть. Конечно, в глазах бессовестных и совершенно нерассудительных людей именно это и может стать источником ее нового обаяния, - и вот теперь она является тем, чем она еще никогда не была, - п о р о к о м.

325. Добродетель остается самым дорогим пороком – п у с т ь она им и остается!

326. Добродетели столь же опасны, сколь и пороки, поскольку мы допускаем, чтобы они властвовали над нами извне в качестве авторитета и закона, а не порождаем их, как надлежало бы, сначала из самих себя, как наиболее личную форму самообороны, как нашу потребность, как условие именно н а ш е г о существования и роста, которое мы познаем и признаем, - независимо от того, растут ли другие вместе с нами при одинаковых или различных условиях. Это положение об опасности добродетели, взятой независимо от личности, о б ъ е к т и в н о й добродетели, справедливо также и относительно скромности: из-за нее погибает много выдающихся умов. Моральность скромности способствует крайне вредному размягчению таких душ, которые одни только имеют право быть при известных условиях т в е р - д ы м и.

327. Необходимо шаг за шагом суживать и ограничивать царство моральности: нужно извлечь на свет Божий подлинные имена действующих в этом случае инстинктов и окружить их заслуженным почетом, после того как их столь долгое время прятали под лицемерной маской добродетели; ради стыда перед нашей “честностью”, все настойчивее в нас говорящей, нужно отучиться от стыда, заставляющего нас отрекаться от наших естественных инстинктов и замалчивать их. Мерою силы должна служить большая или меньшая способность обюходиться без добродетели. Мыслима такая высота, на которой понятие “добродетели” настолько бы изменило свое содержание, что звучало бы как virtu²¹, как добродетель Возрождения, как свободная от моралина добродетель. А пока – как далеки мы еще от этого идеала!

С у ж е н и е о б л а с т и м о р а л и - свидетельство ее совершенствования. Везде, где еще не могли мыслить к а у з а л ь н о, мыслили м о р а л ь н о.

328. В конце концов – чего я достиг? Не станем скрывать от себя крайне странного результата: я сообщил добродетели новую п р и в л е к а т е л ь ность она действует как нечто з а п р е щ е н н о е. П р о т и в н е е н а п р а в л е н а н а ш а у т о н ч е н н е й ш а я ч е с т н о с т ь, она засолена в “cumgrano salis²²” угрызений научной совести; от нее отдает какой-то старомодностью и антиками, так что теперь она, наконец, привлекает рафинированных и возбуждает их любопытство, - короче говоря, она действует как порок. Только теперь, когда мы узнали, что все есть только ложь и видимость, мы получили снова право на эту прекраснейшую из формы лжи – на ложь добродетели. Нет больше инстанции, которая была бы вправе запретить ее нам; только после того, как мы вскрыли сущность добродетели, как известной ф о р м ы и м м о р а л ь н о с т и, она снова у з а к о н е н а, - она водворена на надлежащее место и уравнена в правах в соответствии с ее основным значением, она составляет часть коренной безнравственности всего существующего – как первостепенный продукт роскоши, как самая высокомерная, самая драгоценная и самая редкостная форма порока. Мы разгладили ее морщины и сорвали с нее духовное облачение, мы избавили ее от навязчивости толпы, освободили ее от бессмысленного оцепенения, пустого взгляда, высокой прически, иератической мускулатуры.

329. Повредил ли я этим добродетели?.. Так же мало, как анархисты – властителям: именно с тех пор, как в них стали стрелять, они снова прочно сидят на своем троне… Ибо так было всегда и всегда будет так – нельзя какой-нибудь вещи принести больше пользы, как преследуя ее и травя ее всеми собаками… Это – сделал я.