330. Начать последнюю с того, чтобы уничтожить слово “и д е а л”: критика ж е л а т е л ь н о с т е й.

Только очень немногие отдают себе отчет в том, что включает в себя точка зрения ж е л а т е л ь н о с т и, всякое “таково оно должно быть, но оно не таково” или даже “так оно должно было быть”: осуждение общего хода вещей. Ибо в этом последнем нет ни чего изолированного: самое малое является носителем целого, на твоей маленькой несправедливости возведено все здание будущего; всякая критика, которая касается самого малого, осуждает одновременно и все целое. Если мы, далее, допустим, что моральная норма, как полагал это даже Кант, никогда вполне не осуществляется и постоянно возвышалась над действительностью в виде некоторого рода потустороннего мира, который никогда с ней не смешивается, то мораль заключала бы в себе суждение о целом, которое позволяло бы, однако, спросить: о т к у д а о н а б е р е т п р а в о н а э т о? Каким образом часть берет на себя смелость в данном случае играть роль судьи по отношению к целому? И если бы это моральный суд и недовольство действительностью были, как это утверждали, неискоренимым инстинктом, то не являлся ли бы, может быть, тогда этот инстинкт одной из неискоренимых глупостей и в то же время нескромностей нашей species²³? Но, утверждая это, мы совершаем именно то, что мы порицаем; точка зрения желательности, незаконной игры в суд составляет принадлежность хода вещей, точно так же, как и всякая несправедливость и всякое несовершенство, - тут именно и проявляется наше представление о “совершенстве”, не находящее себе удовлетворения. Всякое влечение, ищущее удовлетворения, является выражением недовольства данным положением вещей. А в самом деле? Не составлено ли мировое целое сплошь из недовольных частей, которые все движутся стремлением к желательному, не сводится ли “сам мировой ход вещей” именно к такому “прочь отсюда! прочь от действительности!”? Не есть ли “ход вещей” – сама вечная неудовлетворенность? Может быть желательность и есть сама движущая сила? Может быть она - deus²⁴?

Важно, как мне сдается, расстаться раз навсегда с понятиями “в с е”, “единство”, “сила”, “безусловное”; иначе мы неизбежно должны видеть в них высшую инстанцию и называть “Богом”. Необходимо раздробить всеобщность; отучиться от преклонения перед всеобщностью; то, что мы отдавали незнакомому и целому, сохранить для ближайшего, нашего.

Кант, например, говорит: “Две вещи вечно останутся достойными почитания” (заключение практического разума) – мы в настоящее время, пожалуй, сказали бы: “пищеварение почтеннее”. “Всеобщность” неизбежно основа принесла бы с собой старые проблемы: “как возможно зло?” и т.д. Итак, не существует н и к а к о й в с е о б щ н о с т и, н е т великого чувствилища, инвентаря или магазина силы.

332. Человек, как он д о л ж е н быть, - это звучит для нас столь же нелепо, как “дерево, как оно должно быть”.

333. Этика или “философия желательности”.

“Д о л ж н о было бы быть иначе”, “д о л ж н о быть иначе” – зародышем этики, стало быть, является недовольство.

Можно было бы найти выход, во-первых, выбирая случаи, где этого чувства н е т налицо, во-вторых, поняв всю заключающуюся в нем самонадеянность и глупость, ибо требовать, чтобы ч т о – н и б у д ь было иным, чем оно есть, значит требовать, чтобы в с е было иначе, - в этом требовании заключена уже отрицательная критика целого. Н о с а м а ж и з н ь е с т ь т а к о е т р е б о в а н и е.

Констатировать, что есть, к а к оно есть, - это представляется чем-то невыразимо более значительным, более серьезным, чем всякое “так оно должно было быть”, потому что последнее, как форма человеческой критики и самоуверенности, заранее осуждено посмешище. В нем выражается потребность, которая домогается, чтобы устройство мира было приноровлено к нашему человеческому благополучию, а также решение сделать все возможное для осуществления этой задачи.

С другой стороны, только это требование “так должно было бы быть” вызвало к жизни то, другое стремление к тому, что е с т ь. А именно, знание того, что е с т ь, есть уже следствие постановки вопроса: “Как? Возможно ли это? Почему именно так?” Удивление, вызванное несогласованностью наших желаний и мирового процесса, привело к необходимости познакомиться с мировым порядком. Может быть дело обстоит и иначе; может быть – то “так оно должно было бы быть” и есть наше стремление покорить мир.

334. В настоящее время, когда мы не можем подавить в себе легкой иронии, выслушивая “человек д о л ж е н быть таким-то и таким-то”, когда мы безусловно держимся того, что человек, несмотря на все, может с т а т ь только тем, что он е с т ь (несмотря на все – это значит: вопреки воспитанию, обучению, среде, случайностям и катастрофам), мы научились в вопросах морали самым курьезным образом и з в р а щ а т ь отношение причины и следствия, и ничто, может быть, не отличает нас более решительно от прежних последователей морали. Мы, например, не говорим больше “порок есть п р и - ч и н а того, что данный человек должен погибнуть также и физиологически”; точно так же мы не говорим: “человек обязан своим благосостоянием добродетели, она обеспечивает ему должную жизнь и счастье”. Наше мнение, наоборот, таково,что порок и добродетель не причины, а только с л е д с т в и я. Мы делаемся порядочными людьми потому, что мы с у т ь порядочные люди, т.е. потому, что мы рождены с капиталом хороших инстинктов и в благоприятных условиях… Если ты появился на свет бедняком, от родителей, которые во всем только расточали и ничего не скопили, то ты “неисправим”, это значит – созрел для каторжных работ и дома умалишенных…

Мы в настоящее время не можем более мыслить моральную дегенерацию отдельно от физиологической: первая есть простой комплекс симптомов последней; необходимо бывают дурными, как необходимо бывают больными… Дурной – это слово обозначает для нас известные состояния н е – м о щ и, б е с с и л и я, которые связаны с типом дегенерации, например: слабость воли, неопределенность и даже множественность “личности”, бессилие ответить реакцией на какое-нибудь раздражение и неумение “владеть собой”, несвобода от всякого рода внушения со стороны чужой воли. Порок не причина, порок есть с л е д с т в и е… Порок есть довольно произвольное отграничение понятия, имеющее целью объединить известные следствия физиологического вырождения. Общее положение, которое выставлено христианством – “человек дурен” – имело бы свое оправдание, если бы мы были вправе тип дегенерата считать нормальным типом человека. Но это, может быть, преувеличение. Несомненно, это положение справедливо всюду, где именно христианство процветает и господствует; ибо оно является указанием на нездоровую почву, на почву, благоприятную для вырождения.

335. Нельзя достаточно надивиться человеку, если иметь в виду его умение отстоять себя, выдержать, использовать обстоятельства, уничтожить своих противников; наоборот, если мы будем наблюдать человека со стороны его ж е л а н и й, он покажется нам самым нелепым существом… Ему как бы нужна арена для упражнений в трусости, лености, слабости, слащавости, низкопоклонстве, чтобы дать возможность отдыха его сильным и мужественным добродетелям – это и есть ж е л а т е л ь н о с т и человека, его “идеалы”. Человек, испытывающий ж е л а н и я, отдыхает от вечно ценного в нем, от своей деятельности, на ничтожном, абсурдном, лишенном ценности, ребяческом. Обнаруживающаяся при этом духовная нищета и неизобретательность у этого столь изобретательного и находчивого животного ужасна. “Идеал” есть как бы пеня, которую человек платит за колоссальную затрату сил, которую ему надо развить во всех действительных и настоятельных задачах. Когда исчезает реальность, является на сцену сон, утомление, слабость; “идеал” представляет до известной степени форму сна, утомления, слабости… Самые сильные и самые беспомощные натуры ничем не отличаются друг от друга, когда они переживают это состояние: они о б о г о т в о р я ю т п р е - к р а щ е н и е работы, борьбы страстей, напряжения, противоположностей, “реальности”, in summa²⁵… борьбы за познание, т р у д а, связанного с познанием.

“Невинность” – так называют они идеальное состояние поглупения; “блаженство” – идеальное состояние лени; “любовь” – идеальное состояние стадного животного, которое не желает больше иметь врагов. Таким способом все, что унижает и губит человека, возводится в и д е а л.

336. Желание у в е л и ч и в а е т то, чем хотят обладать; само оно растет от неисполнения, в е л и ч а й ш и е и д е и - это те, которые создало наиболее бурное и наиболее продолжительное желание. Мы приписываем вещам б о л ь ш е ц е н н о с т и, чем больше растет наше стремление к ним: если “моральные ценности” стали в ы с ш и м и ц е н н о с т я м и, то это показывает, что моральный идеал был наименее в ы п о л н и м ы м (поскольку он представлялся миром, лежащим по ту сторону в с я к и х с т р а д а н и й, средством б л а ж е н с т в а). Человечество обнимало со все возрастающим жаром о д н и облака; в конце концов оно своему отчаянию, своему бессилию дало имя “Бога”…

337. Наивность, обнаруживаемая в отношении последних “ж е л а т е - л ь н о с т е й”, - в то время, как еще не знают “почему?” человека.

338. Н е н а п о м и н а е т л и м о р а л ь в и з в е с т н о м о т н о- ш е н и и ф а л ь ш и в о м о н е т ч и к а? Она утверждает, что якобы что-то з н а е т, а именно: что такое “добро и зло”. Это значит утверждать, что знаешь, для чего человек существует, - его цель, его назначение. Это значит утверждать, что знаешь, что у человека е с т ь цель, назначение.

339. Что человечество должно выполнить одну общую задачу, что оно как целое стремится к какой-нибудь одной цели, - это весьма неясное и произвольное представление еще очень юно. Может быть от него снова освободятся раньше, чем оно станет “idee fixe²⁶”… Оно не может считаться целым, это человечество: оно представляет собой тесно переплетающуюся массу восходящих и нисходящих жизненных процессов – у нас нет юности с последующей з р е л о с т ь ю и, наконец, старостью. Напротив, слои лежат вперемежку и друг над другом – и через несколько тысячелетий может быть будут существовать более юные типы человека, чем те, которые мы можем констатировать теперь. С другой стороны, явления декаданса свойственны всем эпохам человечества: везде есть отбросы и продукты разложения, выделение продуктов упадка и отложения само по себе есть жизненный процесс.

В эпоху господства христианских предрассудков э т о г о в о п р о с а в о в с е н е с у щ е с т в о в а л о: все дело сводилось к спасению отдельной души; большая или меньшая продолжительность жизни человечества не принималась во внимание. Лучшие из христиан желали, чтобы человечество возможно скорее пришло к концу; относительно же того, что нужно отдельной личности, н и к а к и х с о м н е н и й н е б ы л о… Задача для каждого отдельного индивида как теперь, так и в любой момент будущего для будущего человека, была ясно поставлена: ценность, смысл; сфера ценностей были неподвижны, безусловны, вечны, едины с Богом… То, что отклонялось от этого вечного типа, было греховно, исходило от дьявола, осуждено…

Центр тяжести ценности лежал для каждой души в ней самой: спасение или осуждение! Спасение в е ч н о й души! Самая крайняя форма с о с р е д о – т о ч е н и я н а с е б е… Для каждой души возможно было только одно усовершенствование, только один идеал, только один путь к искуплению… Самая крайняя форма р а в е н с т в а, связанная в то же время с оптическим преувеличением важности отдельного человека, доходящим до бессмыслицы… Сплошь бессмысленно – важные души, вращающиеся в ужасном страхе вокруг самих себя.

Теперь ни один человек не верит больше в это бессмысленное важничанье, и мы пропустим нашу мудрость через си то презрения. Тем не менее остается непоколебленной о п т и ч е с к а я п р и в ы ч к а связывать ценность человека с приближением к и д е а л ь н о м у ч е л о в е к у; в сущности, как перспектива самососредоточения, так и р а в н о п р а в и е п е- р е д и д е а л о м остаются и по сю пору в силе. In summa²⁷: в е р я т в т о, ч т о з н а ю т, в чем должен заключаться крайний п р е д е л ж е л а т е л ь - н о г о в смысле приближения к идеальному человеку.

Но эта вера есть только результат необыкновенной п р и в ы ч к и иметь под рукою христианский идеал; последний тотчас снова извлекается на свет Божий, как только делается попытка подвергнуть анализу “идеальный тип”. Полагают, что знают, в о – п е р в ы х, что приближение к известному типу желательно; в о – в т о р ы х, что знают – какого рода этот тип; в – т р е - т ь и х, что всякое уклонение от этого типа есть регресс, задержка, утрата силы и власти человека… Мечтать об условиях, где этот с о в е р ш е н н ы й ч е - л о в е к будет иметь за собой колоссальное численное большинство – выше этого не удалось подняться нашим социалистам, и даже господам утилитаристам. Таким путем р а з в и т и ю человечества, по-видимому, ставится известная ц ел ь; во всяком случае, вера в п о с т у п а т е л ь н о е д в и ж е н и е п о н а п р а в л е н и ю к и д е а л у есть единственная форма, в которой мыслится в настоящее время некоторого рода ц е л ь в истории человечества. In summa: наступление “ц а р с т в а Б о ж и я” перенесено в будущее, на землю, в человеческие дела, но, в сущности, сохранена вера в с т а р ы й идеал…

340. Б о л е е с к р ы т ы е ф о р м ы к у л ь т а х р и с т и а н с к о г о м о р а л ь н о г о и д е а л а. С е н т и м е н т а л ь н о е и т р у с л и в о е п о н я т и е “п р и р о д ы”, введенное в обращение мечтательными поклонниками природы (чуждое всякого чутья того страшного, неумолимого и цинического, которое имеется налицо даже в “самых красивых” аспектах), в некотором роде попытка в ы ч и т а т ь в природе вышеупомянутую морально-христианскую “человечность” понятие природы у Руссо, как будт о “природа” есть свобода, доброта, невинность, право, справедливость, и д и л л и я, - в сущности, все тот же к у л ь т х р и с т и а н с к о й м о р а л и. Собрать места. Показывающие, что именно восхищало поэтов, напр., в горных высях и т.д. Что Гете искал в природе – почему он почитал Спинозу. Совершенное н е з н а н и е предпосылки этого к у л ь т а…

С е н т и м е н т а л ь н о е и т р у с л и в о е п о н я т и е “ч е л о - в е к” a la Кант и Стюарт Милль, по возможности даже предмет культа… Это все тот же культ христианской морали под новым названием… Свободомыслящие, Гюйо, напр.

С е н т и м е н т а л ь н о е и т р у с л и в о е п о н я т и е “и с к у с - с т в а”, как сочувствия всему страждущему, обездоленному (даже и с т о р и я, напр., Тьерри) – это опыть-таки все тот же культ христианского морального идеала.

А о с о ц и а л и с т и ч е с к о м и д е а л е и говорить нечего: он целиком является продуктом того же плохо понятого христианского идеала морали.

341. П р о и с х о ж д е н и е и д е а л а. Исследование почвы, на которой он произрастает.

А. Исходить из “эстетических” состояний, в которых мир к а ж е т с я полнее, круглее, с о в е р ш е н н е е - я з ы ч е с к и й идеал; в нем преобладает самоутверждение (о т д а ю т). Высший тип – к л а с с и ч е с к и й идеал, как выражение благополучного состояния в с е х главных инстинктов. Затем в нем высший стиль - в е л и к и й с т и л ь. Выражение самой “воли к власти”. Инстинкт, внушающий наибольший страх, р е ш а е т с я з а я в и т ь о с в о е м с у щ е с т в о в а н и и.

В. Исходи ть из состояний, в которых мир кажется более пустым, более бледным, разжиженным, где в роли совершенного являются “одухотворение” и нечувственность, где больше всего стремятся избежать грубого, непосредственного, животного и ближайшего (р а с с ч и т ы в а ю т, в ы б и - р а ю т); “мудрец”, “ангел”, священнический – девственный – невинный; физиологическая характеристика таких идеалистов - а н е м и ч е с к и й идеал. При известных условиях он может быть идеалом таких натур, которые сами п р е д с т а в л я ю т с о б о й, первый, языческий идеал (так Гете видит в Спинозе своего “святого”).

С. Исходить из состояний, в которых мир ощущается нами слишком бессмысленным, слишком испорченным, слишком бедным и обманчивым, чтобы еще предполагать в нем или желать идеала (о т р и ц а ю т, у н и ч т о - ж а ю т); проекция идеала в область противоестественного, противофактического, антилогического; состояния того, кто судит подобным образом (“обеднение ” мира, как следствие страдания; б е р у т, а н е д а ю т б о л ь ш е) - п р о т и в о е с т е с т в е н н ы й и д е а л.

(Х р и с т и а н с к и й и д е а л е с т ь п р о м е ж у т о ч н о е о б р а- з о в а н и е между вторым и третьим, с преобладанием то первого, то последнего идеала).

Т р и и д е а л а: А. у с и л е н и е жизни (я з ы ч е с к и й идеал); или В. р а з ж и ж е н и е жизни (а н е м и ч е с к и й); или С. н е п р и н я т и е жизни (п р о т и в о е с т е с т в е н н ы й). “Обожествление” ощущается в высшей полноте: в самом утонченном выборе – в презрении к жизни и в ее разрушении.

342. А. П о с л е д о в а т е л ь н ы й тип. Тут начинают постигать, что и злое не следует ненавидеть, что ему не следует противиться; что не следует вести войну и с самим собой; что не следует принимать как должное то страдание, которое приносит с собой подобного рода практика; что живут исключительно п о л о ж и т е л ь н ы м и чувствами; что ст ановятся на сторону птротивников словом и делом; что путем чрезмерного поощрения мирных, добрых, миролюбивых, сострадательных, любвеобильных состояний истощают почву для других состояний.., что нужна постоянная п р а к т и к а. Что достигается в этом случае? – Буддийский тип или с о в е р ш е н н а я к о – р о в а.

Эта точка зрения возможна только тогда, когда кончилось господство морального фанатизма, т.е. если злое ненавидят не из-за него самого, а только потому, что оно ведет к состояниям, которые причиняют нам боль (беспокойство, работа, забота, затруднения, зависимость).

Это буддийская точка зрения: здесь не ненавидят грех, здесь о т с у т - с т в у е т понятие “греха”.

В. Н е п о с л е д о в а т е л ь н ы й тип. Ведут войну против зла, - полагая, что война из-за д о б р а не влечет за собой тех моральных и психологических последствий, которые являются спутниками войны в других случаях (и из-за которых к ней относятся как к з л у). В действительности такая война против зла развращает голраздо основательнее, чем какая-либо вражда между отдельными личностями; к тому же обыкновенно “личность” все-таки в конце концов является на сцену хотя бы в форме воображаемого противника (дьявол, злой дух и т.д.). Враждебное отношение, наблюдение, шпионство за всем, что в нас дурно или могло бы быть дурного происхождения, приводит в конце концов к состоянию крайней измученности и беспокойства, так что теперь становятся ж е л а т е л ь н ы м и “чудо”, награда, экстаз, решение в смысле “потусторонности” … христианский тип или с о в е р ш е н – н ы й с в я т о ш а.

С. С т о и ч е с к и й тип. Твердость, самообладание, нескорушимость, душевный мир как непреклонность упорной воли – глубокий покой, оборонительное состояние, крепость, военное недоверие – устойчивость принципов, единство в о л и и з н а н и я, глубокое самоуважение. Тип отшельника. С о в е р ш е н н ы й н о с о р о г.

343. Идеал, который стремится утвердитиь свое господство или только удержать его, старается оперетьс: а) на в ы м ы ш л е н н о е происхождение; b) на мнимое родство с господствующими могущественными идеалами; с) на трепет перед тайной, как бдто речь ведется по уполномочию власти, не подлежащей критике; d) на оклеветание враждебных идеалов; е) на лживое учение о в ы г о д а х, которые этот идеал якобы обеспечивает, например, счастье, душевный покой, мир или даже помощь какого-нибудь могущественного Бога и т.д. – К психологии идеалиста: Карлейль, Шиллер, Мишле.

Когда вскрыты все средства обороны и защиты, которыми держится известный идеал, можно ли считать, что он о п р о в е р г н у т? Он пустил в ход те средства, при помощи которых живет и растет все живущее – они все без исключения “безнравственны”.

Мой вывод: на всех силах и влечениях, при помощи которых существуют жизнь и рост, лежит п р о к л я т и е м о р а л и: мораль как инстинкт отрицания жизни. Необходимо уничтожить мораль, чтобы освободить жизнь.

344. Не познавать самого себя – благоразумие идеалиста. Идеалист – существо, у которого есть основания оставаться в темноте относительно себя, и которое достаточно умно, чтобы оставаться в темноте и относительно этих оснований.

345. Т е н д е н ц и я р а з в и т и я м о р а л и. Каждый желает, чтобы никакое другое учение и никакая другая оценка вещей не получили преобладания, кроме тех, которые для него выгодны. Следовательно, о с н о в – н а я т е н д е н ц и я с л а б ы х и п о с р е д с т в е н н ы х всех времен - с д е л а т ь б о л е е с и л ь н ы х с л а б е е, н и з в е с т и и х к с в о е м у у р о в н ю; г л а в н о е с р е д с т в о - м о р а л ь н о е с у ж д е н и е. Зависимость слабого от сильного заранее клеймится; высшие состояния более сильного облагаются презрительными именами.

Борьба многих против немногих, обыкновенных против редких, слабых против сильных – один из самых утонченных способов к ее прекращению заключается в том, что избранные, выдающиеся, недюжинные начинают выставлять себя слабыми и отклоняют более грубые орудия власти.

346.

1) Мнимый чистый познавательный инстинкт всех философов диктуется им их моральными “истинами” – он имеет только видимость независимого…

2) “Моральные истины”, “так д о л ж н о поступать” – суть простые формы сознания утомленного инстинкта: “у нас п о с т у п а ю т так-то и так-то”. “Идеал” должен восстановить, усили ть инстинкт; он льстит человеку, уверяя его, что последний проявляет послушание там, где он только является автоматом.

347. М о р а л ь к а к с р е д с т в о с о в р а щ е н и я. “Природа добра, ибо ее источник мудрый и добрый Бог”. На кого, следовательно, падает ответственность за испорченность людей? На их тиранов и совратителей, на господствующие сословия; необходимо их уничтожить! – логика Р у с с о (срав. логику П а с к а л я, который делает заключение к наследственному греху).

Сравните родстенную логику Л ю т е р а. В обоих случаях ищут предлога ввести в качестве м о р а л ь н о-р е л и г и о з н о г о долга ненасытную потребность мести. Ненависть к правящему сословию старается о с в я т и т ь себя… (“Греховность Израиля” – основа для могущества священников).

Сравните родственную логику П а в л а. Эти реакционные движения всегда прикрываются тем, что их дело есть дело Бога, справедливости, человечности и т.д. Х р и с т о с пострадал, по-видимому, из-за своей необыкновенной популярности у народа; это было с самого начала движение, направленное против духовенства. Даже у а н т и с е м и т о в всегда тот же кунштюк: осыпать противника отрицательными моральными оценками, сохраняя за собой роль карающей с п р а в е д л и в о с т и.

348. С л е д с т в и е б о р ь б ы: борющийся старается превратить своего противника в свою п р о т и в о п о л ож н о с т ь, - конечно, только мысленно. Он старается внушить себе веру в себя самого в такой мере, чтобы иметь за собой мужество “доброго дела” (как будто он и есть д о б р о е д е л о); как будто его противник борется против разума, вкуса, добродетели… Вера, которая нужна ему в качестве самого сильного оборонительного и наступательного средства, есть в е р а в с е б я, которая искусно внушает сама себе, будто она есть вера в Бога; никогда не следует думать о выгодах и полезных результатах победы, а всегда только о победе ради победы, как “победе Бога”. Каждое маленькое сообщество (даже отдельные индивиды), объявляющее войну, старается убедить себя: “З а н а с х о р о ш и й в к у с, з д р а в ы й с м ы с л и д о б р о д е т е л ь”… Борьба принуждает к такой п р е у в е л и ч е н н о й с а м о о ц е н к е.

349. Можно избрать себе какой угодно, х о т я б ы с а м ы й с т р а н – н ы й и д е а л (в качестве, напр., “христианина” или “liberenseur’a²⁸”, или “имморалиста”, или “немецкого империалиста”), но не следует требовать, чтобы этот идеал стал всеобщим идеалом, ибо через это он лишается характера известной привилегии, преимущества. Идеал нужен для того, чтобы отличаться от других, а не для того, чтобы уравнивать себя с другими.

Каким образом все-таки происходит то, что большинство идеалистов сейчас же принимаются за пропаганду своего идеала, как будто они лишились бы права на этот идеал, если бы он не получил всеобщего признания. Это птроделывают, например, все те смелые дамы, которые решили учиться латыни и математике. Что вынуждает их к этому? Я боюсь – инстинкт стада, страх перед стадом; они борются за “эмансипацию женщины” потому, что под видом г у м а н н о й д е я т е л ь н о с т и, под флагом “для других” они умнее всего смогут провести свой маленький сепаратизм.

Х и т р о с т ь идеалистов – слыть только миссионерами и “представителями” идеала; они “просветляют” себя в глазах тех, кто верит в бескорыстие и героизм. Между тем, действительный героизм заключается н е в том, чтобы бороться, а в том, чтобы под знаменем самопожертвования, преданности, бескорыстия, в о в с е н е б о р о т ь с я… “Такоя я; так я хочу, чтоб было, а в а с пусть черт возьмет”.

350. В с я к и й идеал предполагает л ю б о в ь и н е н а в и с т ь, о б о ж а н и е и п р е з р е н и е. Premum mobile²⁹ является положительное или отрицательное чувство. Например, у всех людей мстительного типа premum mobile – н е н а в и с т ь и п р е з р е н и е.

В. Критика “хорошего человека”, святого и т.д.

351. “Х о р о ш и й ч е л о в е к”. Или: гемиплегия добродетели. Для каждой сильной и оставшейся верной природе человеческой породы любовь и ненависть, благодарность и месть, доброта и гнев, утверждение и отрицание связаны неразрывно друг с другом. Можно быть хорошим только тогда, когда умеешь быть и дурным; бываешь дурным потому, что иначе ты не сумел бы быть хорошим. Откуда же эта болезнь и идеологическая неестественность, которые отрицают эту двойственность, которые проповедуют как нечто высшее способность быть односторонне хорошим. Откуда гемиплегия добродетели, изобретение “хорошего человека”?.. Требуют от человека, чтобы он вытравил в себе те инстинкты, которые побуждали его враждовать, гневаться, жаждать мести… Эта неестественность, далее, соответствует дуалистической концепции исключительно доброго и исключительно злого существа (Бог, дух, человек), суммирующей в первом все положительные силы, намерения, состояния, а во втором – все отрицательные. Этот метод оценки считает себя “идеалистическим”; он не сомневается в том, что ему удалось вырази ть в концепции “хорошего” высшую желательность. Продуманный до конца, он приводит к такому состоянию, где все злое сведено к нулю и где в действительности сохранились только хорошие существа, он не признает даже и того, что, как противоположности, добро и зло взаимно обусловливают друг друга; наоборот, последнее должно исчезнуть, а первое должно остаться; одно имеет право существовать, другого в о в с е н е д о л ж н о б ы л о б ы б ы т ь. Что в данном случае собственно выражает это желание?

Во все времена, а в особенности во времена христианства было затрачено много труда на то, чтобы свести человека к такой о д н о с т о р о н н е й д е я – т е л ь н о с т и, к “хорошему” – даже в настоящее время нет недостатка в таких искалеченных и ослабленных церковным учением личностей, для которых осуществление этой задачи совпадает со “спасением души”. Здесь в качестве основного выдвигается требование, чтобы человек не совершал никакого зла, чтобы он ни при каких условиях не вредил, н е ж е л а л вредить. Путем к этому считается пресечение всякой возможности к вражде, исключение всех инстинктов мстительности, “мир души”, как хроническая болезнь.

Этот образ мыслей, с помощью которого взращивается определенный тип человека, исходит из нелепой предпосылки: он берет хорошее и дурное как реальности, которые находятся в противоречии друг другу (а не как взаимно дополняющие друг друга категории ценности, как оно есть в действительности); он советует стать на сторону хорошего; он требует, чтобы хорошее отказалось от дурного и сопротивлялось ему до последних его корней - о н ф а к т и - ч е с к и о т р и ц а е т т а к и м п у т е м ж и з н ь, у которой во всех ее инстинктах мы видим как да, так и нет. Не то, чтобы он понимал это, наоборот, он мечтает о том, чтобы возвратиться к целостности, к единству, к силе жизни: он рисует себе как состояние избавления тот момент, когнда наконец будет покончено с внутренней анархией, колебанием между противоположными инстинктами ценности. Может быть до сих пор не существовало более опасной идеологии, большего бесчинства in psychologic³⁰, чем эта воля к хорошему: вскормили отвратительнейший тип н е с в о б о д н о г о человека-святоши; учили: именно только как святоша ты находишься на верном пути приближения к божеству; только образ жизни святоши есть божественный образ жизни.

И даже и тут жизнь одерживает верх – жизнь, которая не умеет отделять да от нет: что толку в том, чтобы всеми силами души считать войну злом, не вредить, не хотеть творить нет! Война т е м н е м е н е е ведется! Иначе никак нельзя! Хороший человек, отказавшийся от зла, страдающий упомянутой гемиплегией добродетели, которую он находит желательной, вовсе не перестает вести войну, иметь врагов, говорить нет, творить нет. Христианин, например, ненавидит “грех”! – и что только не является в его глазах “грехом”! Именно благодаря этой вере в моральную противоположность добра и зла, мир кажется ему переполненным до краев всем, что ему ненавистно, против чего необходима вечная борьба. “Хороший” видит себя как бы окруженным и постоянно осаждаемым дурным, он обостряет свое зрение и даже среди своих стремлений и помыслов он открывает зло; и таким образом, как и следовало ожидать, он кончает тем, что признает природу злою, человека – испорченным, а добродетель – милостью. Божией, недоступной для человека. In summa³¹: о н о т р и ц а е т ж и з н ь, он приходит к выводу, что добро как высшая ценность о с у ж д а е т жизнь… Этим его идеология добра и зла должна бы являться в его глазах опровергнутой. Но болезни не опровергают. И таким образом он достигает концепции и н о й жизни…

352. В понятие власти, будет ли то власть Бога, или власть человека, всегда входит в то же время способность п р и н о с и т ь п о л ь з у и способность в р е д и т ь. Так было и у арабов, так было и у евреев. Так у всех сильных от природы рас.

Мы делаем роковой шаг, когда пытаемся д у а л и с т и ч е с к и о т д е - л и т ь способность к первому от способности ко второму. Этим путем мораль становится отравительницей жизни.

353. К к р и т и к е х о р о ш е г о ч е л о в е к а. Добросовестность, достоинство, чувство долга, справедливость, человечность, честность, прямота, чистая совесть, - действительно ли в этих благозвучных названиях заключается утверждение и одобрение известных качеств ради них самих? Или здесь сами по себе индифферентные в смысле ценности качества только освещаются под таким углом зрения, который сообщает им ценность. Заключается ли ценность этих качеств в них самих, или в той пользе, выгоде, которую они приносят (по-видимому, приносят или которую от них ожидают).

Я имею здесь, конечно, в виду не противоположность между ego и alter³² в деле оценки; вопрос о том, обладают ли эти качества известной ценностью благодаря вытекающим из них с л е д с т в и я м для носителя этих свойств, или же для среды, общества, “человечества”, относительно которых им приписывается эта ценность, или они обладают ценностью сами по себе… Иначе говоря: не соображения ли п о л ь з ы заставляют нас осуждать противоположные свойства, бороться с ними, отрицать их (ненадежность, коварство, упрямство, неуверенность в себе, бесчеловечность)? Распространяется ли наше осуждение на существо этих свойств, или только на выводы из них? Ставя вопрос в иной форме, ж е л а т е л ь н о ли было бы, чтобы люди, обладающие этими вторыми свойствами вовсе не существовали? Т а к в о в с я к о м с л у ч а е д у м а ю т… Но здесь кроется ошибка, близорукость, ограниченность п р я ч у щ е г о с я п о у г л а м э г о и з м а.

Выражаясь иначе: желательно ли было бы создать условия. При которых вся выгода была бы на стороне честных людей – так, чтобы противоположные натуры и инстинкты пали бы духом и постепенно вымерли?

Это, в сущности, вопрос вкуса и э с т е т и к и: желательно ли было бы, чтобы сохранилась только “самая почтенная”, т.е. самая скучная порода человека? Прямоугольные, добродетельные, порядочные, хорошие, прямые “носороги”?

Если мысленно удалить колоссальную массу “иных”, то даже у добродетельного человека нет более права на существование – в нем нет больше надобности, а отсюда становится ясным, что только грубая полезность могла создать почетное положение для этой н е с н о с н о й до б р о д е т е л и.

Желательно, может быть, как раз обратное – создать условия, при которых “добродетельный человек” будет низведен на роль “полезного орудия” – в качестве “идеального стадного животного”, в лучшем случае – пастуха стада; короче говоря, при которых ему не удается более занять место в высшем ранге, которое требует и н ы х с в о й с т в.

354. “Х о р о ш и й ч е л о в е к” к а к т и р а н. Человечество всегда повторяло одну и ту же ошибку: из средства к жизни оно сделало м а с ш т а б жизни: вместо того, чтобы обрести мерило в высшем подъеме самой жизни, в проблеме роста и истощения – оно с р е д с т в о к вполне определенной жизни использовало в целях исключения всех иных форм жизни, одним словом, для критики и отбора жизни. Т.е. человек начинает любить средства ради них самих, з а б ы в а я, что это только средства; таким образом последние теперь живут в его сознании как цели, как масштабы целей…, т.е. о п р е д е л е н - н а я п о р о д а ч е л о в е к а рассматривает условия своего существования как условия, предписываемые законом, как “истину”, “добро”, “совершенство” - она я в л я е т с я т и р а н о м… Тот факт, что данная человеческая порода не замечает условности своей породы, ее относительности в сравнении с другими, нужно считать известной ф о р м о й, которую принимает в е р а, инстинкт. По крайней мере, известной породе человека (народу, расе), по-видимому, наступает конец, как только она проявляет терпимость, как только она начинает признавать за другими равные права и перестает стремиться к господству.

355. “Хорошие люди все слабы: они хороши потому, что они недостаточно сильны, чтобы быть дурными”, сказал Бакеру вождь племени Латука Коморро.

“Для слабых сердец нет несчастья”, - говорят русские.

356. Скромным, прилежным, благожелательным, умеренным – таким вы хотели бы видеть человека? Х о р о ш е г о ч е л о в е к а? Но мне он представляется только идеальным рабом, рабом будущего.

357. М е т а м о р ф о з ы р а б с т в а: маскирование его в религиозные плащи; возвеличение его при помощи морали.

358. И д е а л ь н ы й р а б (“хороший человек”). Тот, кто не может мыслить с е б я как “цель” и, вообще, не в состоянии из себя создавать цели, тот склоняется к морали с а м о о т р е ч е н и я - инстинктивно. К ней его склоняет все: благоразумие, опыт, тщеславие. И вера есть также отречение от самого себя.

А т а в и з м - чувство глубокого блаженства, когда представляется возможность безусловного повиновения.

Прилежание, скромность, благоволение, умеренность – все это п р е п о- н ы в л а д ы ч н о м у с т р о ю д у ш и, развитой и з о б р е т а т е л ь н о с - т и, постановке героических целей, аристократическому для себя бытию.

Дело идет не о том, чтобы и д т и в п е р е д и (этим путем можно в лучшем случае стать пастухом, т.е. верховной и настоятельной потребностью стада), а о в о з м о ж н о с т и и д т и с а м о м у п о с е б е, о в о з - м о ж н о с т и б ы т ь и н ы м.

359. Не мешало бы подсчитать, к а к и х только не накопилось продуктов в ы с ш е й м о р а л ь н о й и д е а л и з а ц и и - чуть ли не все и н ы е ц е н н о с т и кристаллизовались вокруг этого идеала. Это доказывает, что к этому последнему стремились у п о р н е е в с е г о, с и л ь н е е в с е г о что его не удалось достигнуть, иначе он вызвал бы р а з о ч а р о в а н и е (или повлек бы за собой более умеренную оценку).

С в я т о й, как самый могучий род человека – именно эта идея подняла ценность морального совершенства на такую высоту. Представьте себе, что все средства познания были пущены в ход, чтобы доказать, что с а м ы й м о- р а л ь н ы й есть в то же время с а м ы й м о г у щ е с т в е н н ы й с а м ы й б о ж е с т в е н н ы й человек. Сила чувственности, страстей – все возбуждало с т р а х; противоестественное стало казаться с в е р х ъ е с т е с т в е н н ы м, п о т у с т о р о н н и м…

360. Франциск Ассизский: влюбленный, популярный поэт – он борется против иерархической лестницы душ в интересах низших. Отрицание иерархии душ – “перед Богом все равны”.

Популярные идеалы: хороший человек, самоотверженный, святой, мудрый, справедливый. О, Марк Аврелий!

361. Я объявил войну худосочному христианскому идеалу (вместе с тем, всему, что состоит с ни м в близком родстве), не с намерением уничтожить его, а только, чтобы положить конец его т и р а н и и и очистить место для новых идеалов, для более з д о р о в ы х и с и л ь н ы х идеалов… Д а л ь н е й ш е е с у щ е с т в о в а н и е христианского идеала принадлежит к числу самых желательных вещей, какие только существуют; хотя бы ради тех идеалов, которые стремятся добиться своего значения наряду с ним, а может быть, стать выше его, они должны иметь противников, сильных противников, чтобы стать с и л ь н ы м и. Таким образом нам, имморалистам, нужна в л а с т ь м о р а л и – наше стремление к самосохранению хочет, чтобы наши п р о т и в н и к и не утратили своей силы, - оно стремится только стать г о с п о д и н о м н а д н и м и.