"Странник и его тень"

Тень. Я давно не слыхала твоего разговора, и мне бы хотелось побеседовать с тобой.
Странник. Говорят! но кто и где? Мне кажется, что я слышу свой собственный голос, только еще слабее.
Тень (после небольшой паузы). Рад ли ты, что будешь иметь случай поговорить?
Странник. Клянусь всем, во что не верю, это говорит моя Тень: и слышу, и не верю.
Тень. Допустим, что это так и не будем больше об этом думать, ведь через какой-нибудь час всему будет конец.
Странник. Я думал совершенно также, когда увидал в лесу близ Пизы сначала двух, потом пятерых верблюдов.
Тень. Хорошо, что мы оба одинаково снисходительно относимся друг к другу, когда молчит наш разум; значит и в разговоре мы не будем сердиться и прижимать друг друга к стене из-за неясного слова. Если не сумеешь ответить, то достаточно хоть что-нибудь сказать: на этом легком условии я только и вступаю в разговор. При продолжительной беседе и мудрейший оказывается глупым и архи-дураком.
Странник. Твое довольство малым не лестно для того, кому ты в нем признаешься.
Тень. Не прикажешь ли мне льстить?
Странник. Я думал, что тень человека не что иное, как его тщеславие, но оно не спросило бы: “Не прикажешь ли мне льстить?”
Тень. Человеческое тщеславие, насколько я знаю, не спрашивает тоже позволения говорить, как дважды спрашивала я, а говорит без умолку.
Странник. Только теперь вижу, как я был невежлив относительно тебя, моя милая тень, не сказав еще ни слова о том, как я рад, что не только могу тебя видеть, но и слышать. Знай, что я люблю тень, наравне со светом. Для того, чтобы придать красоту лицу, ясность речи, доброту и твердость характеру, тень нужна так же, как и свет. Они не соперничают друг с другом, но идут рука об руку, и когда гаснет свет, исчезает вслед за ним и тень.
Тень. Я ненавижу то же самое, что и ты - тьму; люблю людей за то, что они апостолы света, и радуюсь на свет, который сияет в их глазах, когда они познают и открывают, эти неутомимые ученики и изобретатели. Та тень, которую отбрасывают все предметы, озаренные светом познания—это я.
Странник. Кажется, я понял тебя, хотя ты выразилась несколько туманно. Но ты права: добрые друзья употребляют иногда, говоря друг с другом, загадочные для третьего лица слова в знак своего единодушия. А ведь мы добрые друзья. Потому довольно предисловий! Меня мучат сотни вопросов, а времени выслушать твои ответы, быть может, слишком мало. Посмотрим же, с чего нам начать как можно скорее наш миролюбивый разговор.
Тень. Но тени застенчивее людей: ты не передашь никому нашей беседы?
Странник. нашей беседы? Сохрани меня небо от длинных бесед. Если бы Платон не любил так витийствовать, его бы охотнее читали. Беседа интересна, когда ведется изустно, становится картиной с неверной перспективой, как скоро она бывает записана, и ее читают: в ней все или слишком длинно, или слишком коротко. Но не позволишь ли ты мне рассказать хоть те выводы, к которым мы придем?
Тень. Изволь; так как все узнают в этих выводах твои собственные взгляды: о тени никто и не подумает.
Странник. Не ошибаешься ли ты, друг! До сих пор мои взгляды приписывались больше тени, чем мне.
Тень. Усматривали больше тени, чем света? Возможно ли?
Странник. Будь посерьезнее, моя милая дурочка! Уже первый мой вопрос требует серьезного ответа.

1.

О древе познания. Вероятие, но не достоверность, подобие свободы, но не свобода - вот те два плода, которые делают древо познания столь непохожим на древо жизни.

2.

Мировой разум. Что мир не проникнут вечной разумностью доказывается уже и тем, что та частица мира, которую мы знаем - т.е. наш человеческий разум, - бывает часто очень неразумен. А так как он не всегда совершенно мудр и рационален, то почему же и миру быть иным; отсюда следует неопровержимый вывод a minori ad majus, a parte ad totum.

3.

“В начале было”. Прославление начала всего - это метафизическое побуждение, которое возникает снова при взгляде на историю и заставляет думать, что при начале всех вещей было нечто весьма ценное и разумное.

4.

Оценка истины. Высота горы не может ни в каком случае измеряться трудностью восхождения на нее. С научной же точки зрения это выходить не так, - говорят нам некоторые, считающие себя учеными, - трудность достижения истины определяет ее цену. Это безумное учение происходит от мысли, что истины не что иное, как орудия гимнастики, на которых мы должны упражняться до усталости - это нравственное учение духовных атлетов и гимнастов.

5.

Манера говорить и действительность. Существует притворное пренебрежение ко всему, что в сущности людям кажется самым важным и ближе всего их касается. Говорят, например, что едят только для поддержания жизни, - это отвратительная ложь, как и то, что рождение детей есть конечная цель всякого сладострастного наслаждения. Наоборот, превознесшее предметов важных почти никогда не соответствует их действительному значению: метафизики приучили решительно всех нас к лицемерно преувеличенному способу выражения в этой области, но не могли изменить чувства, которое не признает этих важнейших предметов такими важными, как те, которые нас ближе касаются. Но как бы то ни было, печальным следствием этого двойного лицемерия является то, что ближайшее к нашей жизни, как например: еда, жилище, одежда, обращение с людьми - мы не делаем объектом постоянного, спокойного и всеобщего обдумывания и преобразования, но считаем для себя унизительным отнестись к ним интеллектуальной и художественной серьезностью: благодаря этому привычка и тщеславие одерживают легкую победу над неразумными людьми, и именно над неопытной юностью; тогда как с другой стороны наши постоянным погрешности против элементарнейших законов тела и духа приводят всех нас, и молодых и старых, к постыдной зависимости и утрате свободы - я подразумеваю ту совершенно излишнюю зависимость от врачей, учителей и попечителей, которая еще до сих пор гнетет все общество.

6.

Человеческая искалеченность и ее главная причина. То и дело приходится встречаться с людьми, которые едят всю жизнь яйца и не замечают, что самые из них вкусные - продолговатые, с людьми, которые не знают. что гроза способствует пищеварению, что ароматы благоухают сильнее в холодном чистом воздухе, что чувство вкуса не одинаково в различных частях рта, что интересные разговоры за обедом вредно действуют на желудок. Из этих примеров видно, насколько неудовлетворительно развита наша наблюдательность; к тому же нельзя не согласиться, что большинство редко имеет правильный взгляд на самые близкие вещи, да и редко обращает на них внимание. А разве это хорошо? Подумайте только, что от этого недостатка происходят почти все телесные и душевные увечья отдельных индивидуумов: не знать, что нам полезно и что вредно в устройстве нашей жизни, в распределении дня и времени, дела и отдохновения, в выборе окружающих, какую пользу или вред приносит нам, когда мы повелеваем и повинуемся, как влияет на нас восхищение природой и искусством, еда, сон и размышление; быть невеждами в повседневных мелочах и не видеть ничего ясно вокруг себя - вот причина того, что для стольких земля представляет место бедствия. Не человеческое неразумие виновато в этом, - напротив, разума у человека слишком достаточно, но он ложно направлен и искусственно отклоняется от ближайших предметов. Учителя и возвышенное властолюбие идеалистов всякого рода, и более грубых и более утонченных, внушают людям с детства, что смысл жизни заключается только в государственной службе, в науках или в приобретении положения и состояния, как средств для оказания услуг всему человечеству, а что к повседневным крупным и мелким нуждам отдельных людей надо относиться с полным равнодушием и даже презрением. Уже Сократ ратовал изо всех сил против такого высокомерного пренебрежения человеческих потребностей ради человека и любил повторять следующее изречение Гомера: “важнее всего для меня то хорошее и дурное, что меня ждет дома", возвращая людей к истинному кругу их забот и размышлений.

7.

Два утешения. Эпикур - успокоитель душ в конце древней истории, понимал с удивительной прозорливостью, до сих пор еще редкою в наши дни, что для успокоения души совершенно не нужно решения конечных теоретических вопросов. Тем, которые мучительно боялись богов, он, вместо того чтобы вести бесплодные отвлеченные споры о том главном вопросе - есть ли боги вообще? говорил только: “если и есть боги, то они нисколько о нас не заботятся”. Таким образом он становился на более благоприятную, могущественную позицию: давая своему собеседнику несколько очков вперед, он тем располагал его со вниманием слушать свои слова и с ними соглашаться. Если же бедняга, напротив, стремился доказать, что боги о нас заботятся, то попадал в такие дебри заблуждений, сам собою, без малейшей хитрости со стороны своего оппонента, которому надо было иметь много гуманности и учтивости, чтобы скрыть впечатление, производимое на него этим жалким зрелищем. Наконец, сбитый с толку бедняк начинает сам чувствовать отвращение к тому, что утверждает, а это, - сильнейший аргумент против всякого тезиса; не в силах больше спорить, он уходит в настроении чистейшего атеизма: “какое мне в сущности дело до богов!” В случаях же, когда ум собеседника был помрачен какой – нибудь наполовину физической, наполовину нравственной гипотезой, Эпикур не старался ее опровергнуть, напротив, допускал ее возможность, но приводил еще другую гипотезу того же явления, предполагая, что для него может существовать и еще иное объяснение. И в наше время большое количество гипотез снимает с души тень, которую так легко набрасывает на нее размышление над одной, исключительно принятой и вследствие этого в сто раз преувеличенной гипотезой. Поэтому кто хочет дать утешение несчастным злодеям, ипохондрикам, умирающим, должен вспомнить двоякий способ успокоения, практикуемый Эпикуром и приложимый почти ко всем вопросам. Вот как его можно резюмировать в простейшей форме: 1) пусть так, но нам нет до того никакого дела; 2) возможно, что это так, возможно, что иначе,

8.

Ночью. С наступлением ночи изменяется чувство, возбуждаемое в нас всем окружающим. Ветер, как бы пробираясь по запретному пути, что-то шепчет, что-то ищет и досадует, что не находит. Свет лампы принимает тусклый красноватый оттенок, устало и неохотно борется он с тьмою, словно нетерпеливый раб бодрствующего человека. Дыхание спящего наводить на нас страх своим ритмом под аккомпанемент мелодии, которую словно напевает не покидающая его забота; этой мелодии мы не слышим, но при виде равномерно поднимающейся груди спящего сердце наше сжимается, а когда дыхание его затихает, и наступает почти мертвая тишина, мы говорим про себя: “успокойся хотя на малое время, бедный, истерзанный, дух!” - Всему живущему желаем мы вечного покоя, освобождения от гнета жизни: ночь внушает нам мысль о смерти. Если бы люди были лишены солнца и имели бы только луну и масло для освещения тьмы, какая бы философия окутала их своим покровом! В духовном и душевном существе человека и без того бывает слишком заметное помрачение от сумрака и отсутствия солнечного света в жизни.

9.

Откуда произошло учение о свободе воли. Одним управляют потребности его природы, принимая форму страстей, у другого привычка слушать и повиноваться, у третьего логическое сознание, у четвертого каприз и умышленные скачки в сторону. Но все четверо полагают свободу воли именно в том, что их крепче всего связывает: это похоже на то, если б шелковичный червь думал, что свобода его воли заключается именно в его прядении Отчего это происходит? По-видимому, оттого, что каждый чувствует себя свободным при подъеме чувства жизни, т. е., как выше сказано, или при удовлетворении страстей, или при исполнении обязанности, или при познании, или при своеволии. То, что дает силу и оживление индивидууму, считает он элементом своей свободы, полагая, что зависимость и тупоумие всегда идут рука об руку, так же как свобода и подъем жизненного чувства. При этом опыт, вынесенный человеком из общественно - политической области, ошибочно переносится в область чистой метафизики: в первой, если человек силен, то он и свободен, живое чувство радости и горя, высота надежд, смелость желаний, сила ненависти составляют там принадлежность властителя, между тем как зависимый и раб угнетен и тупоумен. Учение о свободе воли есть изобретение властвующих сословий.

10.

Не надо новых целей. Пока мы не чувствуем, что от чего-нибудь зависим, считаем мы себя независимыми: это ошибочное мнение показывает, как горд и властолюбив человек, так как он признает этим, что всегда и во всех обстоятельствах заметит и распознает зависимость, которой будет подвергаться, предполагая, что обыкновенно живет в независимости, и, потеряв ее, почувствует противоположность, существующую между тем и другим состоянием. Но что, если б было верно обратное, т. е., что он всегда живет в многообразной зависимости, но считает себя свободным, не чувствуя от долгой привычки тяжести своих цепей? Страдает он только еще от новых цепей, - свобода воли следовательно ничего больше, как возможность не носить новых цепей.

11.

Свобода воли и изолирование фактов. Благодаря своему обычному поверхностному наблюдению, мы сливаем в одну целую группу явлений и называем это слияние фактом, между фактами представляя себе пустое пространство, мы изолируем каждый факт. Но в сущности все наши поступки и наше миросозерцание не есть следствие фактов и пустых промежутков между ними, а непрерывно самостоятельно текущая река. Однако вера в свободу воли не совместима с представлением постоянного однообразного цельного и нераздельного течения, так как вера эта представляет себе каждый отдельный поступок изолированным и нераздельным - это своего рода атомистика в области хотенья и познавания. Как характеры, так и факты понимаем мы не точно: мы говорим об одинаковых характерах, об одинаковых фактах, а ни того, ни другого быть не может. Наши похвалы и порицания основываются на ложном предположении существования одинаковых фактов и традаций фактов по родам, соответствующим их сравнительному распределению по достоинству: таким образом мы не только изолируем отдельные факты, но и целые группы мнимо-подобных фактов (добрых, злых, сердобольных, завистливых поступков и т. д.) - и в обоих случаях - ошибочно. Слова и понятия - вот видимая причина нашей веры в возможность изолировать группы поступков; ими мы не только обозначаем вещи, но думаем посредством их добраться и до самой сути этих вещей. Слова и понятия еще и теперь постоянно заставляют нас представлять себе вещи проще, чем они на самом деле, отделенными друг от друга, нераздельными единицами, существующими каждая сама по себе. В языке скрывается философская мифология, которая при всей осторожности ежеминутно обнаруживается. Вера в свободу воли, т. е. в то, что существуют одинаковые и изолированные факты, - эта вера распространяется и поддерживается посредством языка.

12.

Основные заблуждения. Человек может чувствовать душевное довольство или недовольство только благодаря тому, что им овладевают две следующие иллюзии, или он верит в тождество известных фактов, известных ощущений, и тогда, сравнивая настоящее свое положение с прошлым и находя его похожим или непохожим, чувствует душевную радость или недовольство; или он верит в свободу воли и при этом думает: “этого я не должен был делать”, “это могло бы быть иначе”, и чувствует от того тоже радость или недовольство. Без заблуждений, вызывающих всякое душевное довольство или недовольство, немыслимо человечество, основным чувством которого всегда было и будет, что в мире рабства человек один свободен, что он, вечный волшебник, независимо от того, хорошо или дурно он поступает, что он составляет достойное удивления исключение из всей природы, что он выше всех животных, полубог, что в нем смысл и венец творения, объяснение космической загадки, - он властитель и порицатель природы, существо, называющее свою историю всемирной историей - Vanitas vanitatum homo.

13.

Сказать двояко. Обо всякой вещи хорошо выразиться двояко, чтобы поставить ее на правую и левую ногу, хотя истина и может стоять на одной ноге, но для того, чтобы двигаться и обойти свет, ей нужно две.

14.

Человек - комедиант мира. Хотя бы для того, чтобы человек, мыслящий себя целью всего существующего и считающий себя носителем мировых задач, предстал в своем настоящем смешном виде, надо бы, чтобы на земле появились другие, более духовно одаренные существа, чем он. Музыка сфер вокруг земли не что иное, как насмешливый смех всех других теорий над человеком. Скучающее бессмертное божество щекочет свое любимое животное, причиняя ему боль, и радуется при виде гордых кривляний, выражающих его страдания и вообще при виде его духовной изобретательности, радуется тому, что он изобрел этого изобретателя. Так как тот, кто придумал сотворить себе на потеху такое животное, несомненно имел над ним духовное превосходство и радовался силе своего духа. Но даже добровольно унизившись таким признанием, человечество не отказывается от своего тщеславия, которое заставляет его считать себя чем-то несравненным и необыкновенным. Мир существует для нас! - какое невероятное предположение! Астрономы, кругозор которых, действительно, переходит иногда за пределы земли, дают нам понять, что капля жизни на земле слишком незначительна в сравнении с беспредельным океаном возникновения и угасания жизней; что бесчисленные звезды имеют те же условия для производства жизни, как и наша земля, - несмотря на свою бесчисленность, он не более пригоршни в сравнении с бесконечными мирами, не производившими никогда жизни или излечившимися от этого производства; что жизнь на каждом из этих светил соразмерно с продолжительностью их существования вспыхивала только на одно мгновение, а затем следовали длинные бесчисленные промежутки – следовательно, никогда жизнь не была конечною целью их существования. Может быть и муравей думает про себя, как мы, что лес существует только для него, почти невольно соединяя в своей фантазии конец человечества с концом земного шара: хорошо еще, что мы не идем дальше и не учиняем тризны последнего полного уничтожения всего мироздания. Даже свободной от всяких предрассудков астроном не может себе представить лишенную жизни землю, как светящуюся парящую в пространстве могилу человечества.

15.

Человеческая, скромность. Как мало радости надо для того, чтобы человек считал себя счастливым! Как скромен человек!

16.

Для чего необходимо равнодушие. Ничего не может быть ошибочнее, как ждать конечных определений науки о начале и конце жизни, а пока думать о них так, как принято - хотя так обыкновенно советуют делать. Стремление получить достоверные сведения в этой области есть мистическая потребность - ничего больше - и вместе с тем скрытый и только мнимо-скептический род метафизического стремления, соединенный с мыслью, что еще не скоро узнается об этом что-нибудь достоверное, а пока “желающий знать” в праве не беспокоится о том, что находится в этой неизвестной области. Да нам, чтобы как следует во всей полноте прожить свою человеческую жизнь, и не надо знать об этих отдаленных горизонтах, так же как и муравью, чтобы быть хорошим муравьем. Лучше позаботиться об уяснении причины, по которой мы стали придавать этим вещам такую роковую важность, а для этого мы должны обратиться к истории этических и мистических настроений, так как только под влиянием этих настроений подозрительные вопросы познания сделались для нас такими ужасающе важными: в туманные области, куда стремится человеческой взор, не будучи в состоянии их проникнуть, внесли такие понятия, как вина и наказание с тем большей смелостью, чем темнее были эти области. Там привыкли исстари давать простор своей фантазии, так как не могли ничего ясно определить и убедили своих потомков принимать эти фантазии всерьез, считать их за истину и за что-то положительное. Теперь относительно вопросов конца мира не требуется истинного знания для борьбы с этим и мнимым знанием, а только равнодушие! Все остальное ближе к нам, чем то, что нам велели считать самым важным - под этим важным я разумею вопросы: зачем живет человек? Что ожидает его в будущем? Не больше чем эти вопросы касаются нас и вопросы философов - догматиков, все равно идеалистов, материалистов или реалистов. Все они стараются направить наш ум на решение вопросов, в которых не нужны ни вера, ни знание; даже для людей, наиболее любящих познание, полезно, когда то, что поддается исследованию и доступно разуму, окружено обманчивой полосой тумана, непроницаемой, вечно волнующейся и неопределимой. Только через сравнение царства тьмы на границах земного познания с светлым близким нам миром, знакомства с окружающим, это последнее приобретает большую цену в наших глазах. Мы должны опять сблизиться с повседневным и не пренебрегать им, устремляя взоры в облака, наполняя свое воображение ночными чудовищами. Человек жил слишком долго и бедственно на ступенях культуры целых столетий, в лесах, пещерах и болотах и под мрачными небесами и научился там презирать настоящее, окружающее и самую жизнь - а мы, живущие на более светлых пожитях природы и духа, получили от него в наследство, которое и до сих пор сохранилось в нашей крови, несколько этого яда презрения ко всему окружающему.

17.

Глубокие объяснения. Кто объясняет какое-нибудь место из творений автора глубже, чем тот его задумал, не объясняет его, а затемняет. То же самое, если не хуже, делают наши метафизики с природой, они часто искажают ее, чтобы применить к ней свои глубокие объяснения. Курьезным примером такого искажения природы и затемнения замысла автора могут служить мысли Шопенгауэра о беременности женщин. Что человеку присуще желание полноты жизни во времени, доказывает половая любовь; признаком соединенной с этим желанием возможности озарения светом познания и притом в высшей степени ясности служит воплощение желания в жизнь, проявляющуюся в беременности, которая выступает свободно и гордо, “любовь” же скрывается, как преступление”. Он утверждает, что всякая женщина, застигнутая вовремя “объятий”, готова умереть со стыда, “беременности же своей не только не стыдится, но даже с гордостью выставляет ее на показ”. Прежде всего это положение нечего выставлять на показ, - его, наоборот, трудно бывает скрыть, но Шопенгауэр, говоря о преднамеренном выставлении на показ, подготовляет себе почву, подходящую для придуманных им объяснений. Следовательно и то, что он обобщает объясняемый им феномен - несправедливо: он говорит о “всякой женщине”, но многие, и именно молодые женщины чувствуют часто в этом положении даже мучительную застенчивость перед самыми близкими родственниками; если же зрелые и пожилые женщины, особенно из простонародья, действительно хвастают иногда своим положением, то этим они как бы дают понять, что их еще желают мужья. То, что при их виде сосед, соседка или кто-нибудь из мимо проходящих скажет или подумает: “как это могло случиться”, благодаря их умственному застою, приятно льстит их женскому тщеславию. Из слов же Шопенгауэра выходит наоборот, что как раз самые умные и богато одаренные женщины должны открыто радоваться своему положению, имея в перспективе родить чудо ума, и не признавая другой цели своего желания, как общественную пользу; а глупые женщины имеют полное основание скрывать свое положение с большим стыдом, чем все, что им приходится скрывать. Нельзя сказать, чтобы это было согласно с действительностью. Пусть Шопенгауэр и прав в том, что женщины вообще в положении беременности выказывают более самодовольства, чем в другое время, но этому можно дать другое, более понятное объяснение. Припомним только кудахтанье курицы, когда она готовится снести яйцо, она как будто говорит: “Смотрите. Смотрите! Я сейчас снесу яйцо. Я снесу яйцо!”

18.

Современный Диоген. Прежде чем искать человека, надо найти фонарь. - Уж не фонарь ли циника?

19.

Имморалисты. Моралисты должны примириться с тем, что их называют имморалистами за то, что они анатомируют нравственность. Но кто хочет анатомировать, должен убивать: убийство может быть дозволено, если совершается для того, чтобы лучше знать, судить и жить, а не для упражнения в искусстве анатомии. Но, к сожалению, люди до сих пор думают, что каждый моралист должен служить образцом в совокупности своих деяний: они смешивают его с проповедником нравственности. Прежние моралисты недостаточно анатомировали, но слишком много проповедовали, отсюда и произошла эта ошибка, имеющая неприятные последствия для теперешних моралистов.

20.

Нe надо смешивать. Моралисты, которые понимают, как трудно познать великий, сильный, самоотверженный образ мыслей таких людей, как, например, герои Плутарха или чистое, все освещающее и согревающее расположение духа истинно добрых мужей и жен, исследуют причины их происхождения, указывая на сложность, скрывающуюся под кажущейся простотой, и вдумываясь в спутанность мотивов, в проходящие по ним тонкие нити ложных понятий и в унаследованные от предков и мало-помалу разросшиеся единичные и групповые ощущения - эти моралисты в большинстве случаев совершенно отличны от тех, с которыми их по большей части смешивают, от тех мелких душонок, которые вообще не признают ни такого образа мыслей, ни такого состояния души и воображают, что могут закрыть свое ничтожество блеском величия и чистоты. Моралисты говорят: “здесь проблема”, дрянные люди говорят: “здесь все один обман”, отрицая самое существование того, что те стремятся уяснить.

21.

Человек, как измеритель. Может - быть, вся нравственность человечества произошла от того необъятного внутреннего возбуждения, которое охватило наших прародителей при открытии меры и измерения, весов и взвешивания. (Слово человек (Mensch) значит измеритель (Meвender) - так он назвал, захотел себя назвать в честь своего величайшего открытия!) Заручившись этими понятиями, люди поднялись в высшие области, совершенно неизмеримые и невесомые, но которые первоначально не казались таковыми.

22.

Закон равновесия. Разбойник и просто честный человек, обещавшие защитить общину от разбойников, в сущности, вероятно, одно и то же, только второй наблюдает свою выгоду иначе, чем первый... То же самое соотношение существует и между купцом и морским разбойником, совмещавшимися долгое время в одном лице, которое функционировало то в той, то в другой деятельности, смотря по тому, что находило для себя выгоднее. в сущности купеческая мораль и до сих пор нечто иное, как более умудренная мораль морского разбойника: как можно дешевле купить, если можно, не платить ничего, кроме казенных пошлин, и продать как можно дороже. Главная суть в том, что сильный обещает дать отпор разбойникам и слабые видят в этом обеспечение возможности жить. Потому что они должны или сами сплотиться, дабы уравновесить силу нападения, или подчиниться (человеку, обладающему такою силою (служить ему за его помощь). Последний прием предпочитается, так как удерживает от насилия два опасные существа, обуздывая первое вторым, а второе видами на приобретение: последнему даже выгодно милостиво или хотя бы сносно относиться к своим подчиненным, чтобы они могли прокармливать не только себя, но и своего защитника. В сущности им и при этих условиях приходится выносить всякие жестокости, но сравнительно с возможным прежде полным уничтожением люди чувствуют облегчение в этом состоянии. Вначале община была нечем иным, как организацией слабых, чтобы составить противовес угрожающим силам. Организация с превосходством силы была бы полезнее, если б сила эта была настолько велика, чтобы уничтожить противодействие противника; и если бы дело шло об одном могущественном вредоносном неприятеле, то была бы, конечно, сделана подобная попытка. Но если этот враг - глава рода или имеет многих товарищей, то скорое уничтожение его представляется невероятным, надо ожидать продолжительной борьбы, менее всего желательной для общины, так как борьба эта отнимает время у нее и мешает ей заботиться с должной правильностью о добывании средстве к жизни, да и самый заработок постоянно подвергается опасности быть отнятым. Вот почему община предпочитает сразу поставить свою оборонительную и наступательную силу на один уровень с силой опасного соседа и дать ему понять, что раз их силы равны, почему же им не быть добрыми друзьями? - Равновесие одно из важнейших понятий, вошедших в древнейшее правоведение и учете о нравственности; оно есть базис правосудия. Когда это последнее в более грубые времена говорит: “Око за око и зуб за зуб”, то основывается в этом на достигнутом равновесии, которое хочет поддержать посредством - такого возмездия. Так, что после того, если один провинится против другого, то потерпевший не мстит ему в слепой ярости, а предоставляет закону jus talonis восстановить нарушенное равновесие их взаимных отношений, их сил, так как лишний глаз и лишняя рука составляют прибавление к силе и к весу. Среди общины, где все почитают себя равносильными, совершивший проступок, т. е. нарушивший закон равновесия, получает за это позор и наказание. Позор - это гиря, снимаемая с чашки весов единичного нарушителя, получившего прибыль от захвата и теперь терпящего вновь убыток посредством позора. Также действует и наказание; оно противополагает перевесу, к которому стремится каждый преступник, гораздо больший противовес: насилию - тюремное заключение, воровству - возврат украденного и денежный штраф, напоминая преступнику, что он своим поступком выключил себя из общины и из участия в ее нравственных выгодах: она не считает его больше за равного, но смотрит на него, как на слабого, вне ее стоящего; поэтому наказание - есть возмездие с прибавлением частицы жестокости дикого состояния, которое оно и напоминает.

23.

Имеют ли право наказывать адепты учения о свободной воле? Люди, предназначенные для того, чтобы творить суд и расправу, стараются всегда определить ответственен ли преступник за свое преступление, совершил ли он его в полном разуме, с предвзятым намерением, а не бессознательно или по принуждению. Если его наказывают, то только за то, что он действовал, руководясь дурными основаниями, а не хорошими, следовательно знал, что хорошо и дурно. При неведении, человек, по общепринятому мнению, не свободен и не ответствен, но, если неведение его, напр. ignoratia legis произошло от того, что он намеренно пренебрегал изучением, следовательно, в то время, когда он не хотел изучать, он предпочел дурные побуждения хорошим, и должен теперь терпеть последствия своего дурного выбора. Но если он не понимал, что хорошо и дурно, по своему тупоумию или слабоумию, его не наказывают, основываясь на том, что он, как говорят, не мог выбирать и поступал как животное. Теперь даже намеренно отрицают существование здравого рассудка у подлежащего наказанию преступника. Но разве можно быть намеренно неразумнее того, что он есть? Откуда происходит такое решение, когда чашки весов полны хорошими и дурными побуждениями? Если же не по заблуждению или слепоте, не по какому-либо внутреннему или внешнему принуждению (надо заметить, что всякое внешнее принуждение не что иное, как внутреннее принуждение страха или боли) то почему же? спрашивают опять. Так разум тут ни при чем, потому что он избрал бы лучшее? - Тут призывают на помощь “свободу воли”, дозволяющую человеку произвол, когда перестают действовать какие бы то ни было мотивы, и поступок совершается, как чудо, без всякой причины. Допущение такой произвольности наказывается в том случае, когда произвол существовать не должен. Говорят, что, так как разуму известен закон, дозволенное и запрещенное, то он не должен бы допускать выбора и, как принудительная высшая сила, обуздывать волю. Следовательно, преступник наказывается за то, что воспользовался “свободой воли”, т. е. поступил без основания, тогда как должен был руководиться основаниями. Но зачем он это сделал? Что за вопрос? Он действовал без причины, без плана, бесцельно и неразумно. Но за такой поступок его не надо бы наказывать, приняв во внимание первое вышеприведенное условие наказуемости и тот род наказуемости, который карает за неисполнение, упущение, необдуманность, не может быть здесь применен, потому что упущение было совершено ненамеренно, - а только намеренное неисполнение законов считается достойным наказания. Хотя преступник и предпочел дурные мотивы хорошим, но без основания и намерения, хотя он не приложил к обдумыванию своего разума, но не оттого, что не хотел его приложить. То предположение, которое обыкновенно делают о подлежащем наказанию преступник, что он нарочно поступал неразумно, разбивается признанием “свободной воли”. Вы не имеете права наказывать, вы, адепты учения “о свободе воли”, по самым вашим принципам вы не имеете этого права; принципы же эти по существу своему не что иное, как странная мифология понятий, а курица, которая их снесла, высиживала своих цыплят в стороне от всякой действительности.

24.

Критика преступника и его судьи. Преступник, зная весь ход обстоятельств, не находит своего поступка настолько вне порядка и понимания, как его судьи и хулители: налагаемое же на него наказание соразмеряется прямо со степенью удивления, которое поступок его возбуждает по своей непостижимости в этих судьях. Если уже и то, что защитник преступника знает, как совершено было преступление, и знает обстоятельства, которые ему предшествовали, имеет значительное влияние, тем более изложение им смягчающих обстоятельств должно бы совершенно уничтожить вину. Или еще яснее: защитник уменьшает постепенно и, наконец, совершенно уничтожает осуждающее и налагающее наказание удивление, принуждая каждого честного слушателя к внутреннему сознанию, что преступник должен был так поступить, как он поступил и что, наказав его, мы накажем вечный закон необходимости. Соразмерять степень наказания со степенью ознакомления с историей преступления или со степенью тех сведений, которые мы можем о нем получить, - не значит ли это нарушать всякое правосудие?

25.

Обмен и справедливость. Обмен может быть только тогда честным и правильным, когда каждая из обменивающих сторон требует столько, сколько по ее мнению стоит ее вещь, принимая во внимание при оценке трудность приобретения, редкость, израсходованное время и т. д., а также то, насколько вещь нравится хозяину. Но как скоро этот последний устанавливаем цену, сообразуясь с потребностью другого, становится он в утонченной форме вором и эксплуататором. Если объектом мены являются деньги, то надо принять в соображение, что франк или талер в руках богатого наследника, поденщика, купца и студента совершенно различные вещи: каждый должен бы получать за них больше или меньше, смотря по тому, более или менее труда стоило добыть монетную единицу ее обладателю - это было бы справедливо; в действительности же бывает, как известно, обратное. в денежном мир талер самого ленивого богача приносит больше прибыли, чем талер бедного и трудолюбивого человека.

26.

Законоположения, как средства. Право, основанное на договоре между равными, существует до тех пор, пока сила заключивших договор сторон остается равной или одинаковой; право создано благоразумием, чтобы положить конец борьбе и обоюдному бесполезному истреблению двух равных сил, который точно так же прекращаются, если одна сторона решительно делается слабее другой: тогда наступает подчинение, и право становится недействительным, но результат получается тождественный с тем, который достигался посредством права, так как благоразумие взявшего верх советует ему беречь силы подчиненных и не тратить их бесполезно, отчего положение подчиненного становится часто благоприятнее, чем положение равносильного. Итак, законоположения суть не цели, а временные средства, советуемые благоразумием.

27.

Объяснение злорадства. Злорадство происходит оттого, что многие из нас чувствуют себя нехорошо в известных отношениях, будь то от забот, раскаяния, или скорби: зло, которому подвергаются наши ближние, ставит их на одну доску с нами и парализует нашу зависть. Если же мы чувствуем себя хорошо, то несчастие ближнего вносится нами в наше сознание, как запасный капитал, чтобы при разразившейся над нами бедой свести наш счет с ближним: и таким образом получается то же злорадство. Направленный на равенство образ мыслей вносит, следовательно, свой масштаб и в область счастья и случайности: злорадство есть обычное выражение радости победы и восстановления равенства даже и в области высшего порядка вещей. Только с тех пор, как человек научился считать других людей себе равными, следовательно, только со времени возникновения общества, появилось злорадство.