261.

Письма. Письмо является к нам неожиданно, как гость без доклада; почтальон способствует такому невежливому вторжению. Надо бы определить известный час в неделе для получения писем, после которого принимать ванну!

262.

Предвзятость. Некто сказал: “Я знаю с детства, каков я, и потому нахожу в каждом порицании долю правды и в каждой похвал долю глупости, похвала имеет для меня мало значения, но порицание я ценю высоко”.

263.

Путь к равенству. Несколько часов восхождения на гору делают плута и честного человека почти одинаковыми существами. Усталость есть кратчайший путь к равенству и братству, а свобода присоединяется к ним затем посредством сна.

264.

Клевета. Если нам придется когда-нибудь напасть на след какой-нибудь действительно мерзкой клеветы, то не надо искать ее происхождения у наших честных, открытых врагов, так как если бы они что-нибудь на нас и выдумали, то им бы никто не поверил, те же, которые некоторое время пользовались от нас больше других, но потом почему-либо уверились, что от нас больше ничего не получать, те в состоянии разглашать о нас всякую мерзость, и им верят, во-первых потому, что не допускают, чтобы они выдумали то, что может служить к их собственному вреду, а во-вторых, потому, что они нас близко знали. В утешение себе оклеветанный таким образом человек может сказать: “Клевета - это болезни других, которые обнаруживаются в твоем теле и доказывают, что общество составляет одно моральное тело, так что, леча себя, ты тем принесешь пользу и другим”.

265.

Царство детей. Счастье ребенка - такой же миф, как счастье гиперборейцев, о котором рассказывали греки. Они думали, что если только существует вообще счастье на земле, то оно возможнее где-нибудь вдали от нас, на конце земли. Также думают и те из людей, которые постарше: если для человека вообще возможно счастье, то, конечно, в возраста далеком от нашего, - на грани начала жизни. Для иного человека вид ребенка, благодаря этому украшающему его мифу, доставляет величайшее счастье.

266.

Нетерпеливые. Тот, кто еще сам не созрел, отвергает все, находящееся на пути развития, потому что он слишком нетерпелив. Юноша не хочет ждать, чтобы его картина наполнилась образами и лицами, которые возникнут в его фантазии после долгого изучения, страданий и лишений, и заимствует с другой, готовой уже картины, линии и краски, признавая авторитет ее мастера, он примыкает к философу или поэту и долгое время должен самоотверженно нести его службу. Юноша при этом многому выучивается, но часто забывает главное, то, что больше всего достойно изучения и познания, - самого себя, и остается на всю жизнь чьим-нибудь последователем. Увы, много придется преодолеть скуки, много потрудиться в поте лица, пока найдешь сам краски, кисть и полотно! Да и тогда еще не сразу сделаешься мастером своего дела, но будешь по крайней мере хозяином в своей мастерской.

267.

Воспитателей не существует. Мыслитель может говорить только о самовоспитание, воспитание юношества старшими есть или произведение опытов над неизвестным и неподдающимся изучению материалом, или полная его нивелировка, когда хотят приноровить новое существо, каково бы оно ни было, к господствующим привычкам и нравам; как та, так и другая задача - недостойны мыслителя: это дело родителей и учителей, которых один из смелых честных людей назвал “nos ennemis naturels”. И вот, когда по мнению света воспитание человека давно уже кончено, он, наконец, в один прекрасный день открывает самого себя; такое самопознание может быть задачей мыслителя, тогда не худо бы призвать его на помощь не как воспитателя, а как человека, воспитывавшего самого себя и богатого опытом.

268.

Сожаление, возбуждаемое молодежью. Нам жаль, когда мы слышим, что один юноша теряет уже зубы, другой - слепнет. Как велика была бы наша жалость, если бы мы знали, какие неизлечимые, безнадежно упорные болезни гнездятся в их организме. Но почему мы-то соболезнуем? Потому, что молодежь должна продолжать то, что мы начали, и всякий ущерб и надлом в ее силах может повредить нашему делу, когда оно перейдет в ее руки. Мы горюем о том, как плохо обеспечено наше бессмертие; или если мы исполнители какой-нибудь общечеловеческой миссии, то о том, что она перейдет в слабейшие, сравнительно с нашими, руки.

269.

Возрасты. Сравнение четырех возрастов с четырьмя временами года есть почтенная нелепость. Ни первые двадцать лет жизни, ни последние двадцать не соответствуют никакому времени года, если мы только не удовольствуемся сопоставлением белизны волос с белизной снега и тому подобной игрой цветов. Первые двадцать лет - это приготовление вообще к жизни, как будто длинный новогодний день, перед наступающим жизненным годом; а последние двадцать окидывают мысленным взором, приводят в ясность и совокупность все перед тем прожитое, подобно тому, как мы делаем это в меньшей мере, в каждый новогодний канун относительно истекшего года. Между этими двадцатилетиями лежит эпоха, действительно допускающая сравнение с временами года: это время от двадцати до пятидесяти лет (мы считаем для простоты десятками лет, но каждый, само собою разумеется, может по своему личному опыту изменить такое грубое давление на более точное). Эти три десятилетия соответствуют трем временам года: лету, весны и осени, зимы человеческая жизнь не имеет, если не считать тех, к сожалению, нередких суровых, холодных, одиноких, бедных надеждой бесплодных дней болезни, которые можно по справедливости назвать зимними днями человека. Двадцатые года жизни: кипучие, бурные, полные тяжелой утомительной работы, но роскошно производительные. “День прошел, и слава Богу”, говорить человек, вытирая катящейся со лба пот, и труд наш, хотя и тяжел, но кажется нам необходимым, эти года – лето нашей жизни. Тридцатые же года - ее весна и как весной воздух то слишком тепл, то холоден, всегда беспокоен и возбудителен: избыток соков, густота листьев и обилие цветов и благоуханий; ряд волшебных дней и ночей, работа, которая нам настолько по душе, что мы встаем на нее с утренним пением птиц, радостное сознание своих сил и предвкушение осуществления надежд. Наконец, сороковые года: таинственные, как все неподвижное, похожие на высокое обширное горное плато, по которому пробегает свежий ветерок, а над ним простирается ясное небо, одинаково кротко взирающее на него и днем и ночью, это время жатвы и сердечного довольства - это осень жизни.

270.

Ум женщины в современном обществе. Как думают в настоящее время женщины об умственных способностях мужчин видно из того, что они, при своем уменье одеваться, нисколько не стараются сделать заметным умное выражение лица или выказать его отдельные одухотворенные особенности, а скоре стараются все это скрыть и умеют, напротив, придать себе выражение ненасытной чувственности и животности, например, спусканием волос на лоб, - даже и тогда, когда в них почти совсем нет этих качеств. Их убеждение, что ум в женщинах пугает мужчин так сильно, что они нарочно скрывают остроту своих умственных способностей, чтобы прослыть недальновидными: этим они думают возбудить доверие мужчин и привлечь их теми приятными сумерками, которыми они себя окружают.

271.

Великое и приходящее. Ничего не может нас трогать так, как случайно замеченный, мечтательный, полный счастья взор, которым молодая красивая женщина смотрит на своего мужа. Он возбуждает в душе постороннего зрителя нечто, похожее на осеннюю грусть, представляя ему воочию, как велико может быть человеческое счастье и как оно преходяще.

272.

Стремление быть жертвой. Многие из женщин имеют intellecto del sacrifizio и не рады жизни, если муж не хочет приносить их в жертву, они не знают тогда, что им выдумать и невольно становятся вместо жертв жрицами.

273.

Неженственное. “Глуп, как мужчина”, - говорят женщины, “труслив, как женщина", - говорят мужчины. Глупость не обязательно неженственное качество.

274.

Мужской, женский темпераменты и смертность. Что мужской темперамент хуже женского, видно даже из того, что дети мужского пола подвержены большей смертности, чем женского, очевидно потому, что они легче выходят из себя; их необузданность и не выносливость ухудшают всякую болезнь, так что она легко может сделаться смертельною.

275.

Период циклопических построек. Демократизация Европы неудержимо идет вперед: кто ей сопротивляется, употребляет для этого те самые средства, которые дала для пользования каждому сама идея демократии, и делает их сподручнее и действительнее; а исконные враги демократии (я хочу сказать террористы) по-видимому, и существуют только для того, чтобы, возбуждая страх в различных партиях, гнать их быстрее вперед по пути к демократии. И действительно, всякого может испугать вид этих людей, честно и сознательно работающих для этого будущего: лица их как-то невыразительны и однообразны, а серая пыль как будто въелась даже в их мозг. Несмотря на это, последующие поколения будут, быть может, смеяться над нашим страхом и смотреть на демократическую работу человеческого рода с той точки зрения, с которой мы смотрим теперь на постройку каменных плотин и оплотов как на деятельность, которая покрывает пылью лица и одежду и несколько притупляет умственные. способности рабочих: но кто же бы мог пожелать, чтобы дело оставалось не совершенным? По-видимому, демократизация Европы есть одно из звеньев цепи, громадных предупредительных мероприятий, которыми заняты умы нового времени и которыми мы отделяемся от средних веков, Мы переживаем теперь период циклопических построек; производится окончательное укрепление фундамента, чтобы будущее могло безопасно возводить на нем какое угодно здание, воздвигаются каменные плотины и оплоты, для защиты от варваров, от зараз, от лесного и умственного порабощения, так как невозможно допустить, чтобы нивы культуры были опустошены за ночь внезапно хлынувшими бурными горными потоками. И все это еще понимается пока в буквальном, грубоватом смысле, но потом будет мало-помалу пониматься в более высоком и духовном, так что все вышеозначенные мероприятия можно, по-видимому, счесть за общие приготовления высшего художника садоводства, который может приступить к выполнению своей задачи только тогда, когда они будут вполне окончены! Конечно, при громадных промежутках времени, отделяющих средства от цели, при большом, слишком великом напряжении физического и умственного труда целыми столетиями, - труда, необходимого уже для того только, чтобы изобрести и выполнить хотя бы одно мероприятие, нельзя ставить в большую вину работникам настоящего, если они громко решают, что в стене и шпалерах заключается вся цель работы и не видят другой цели, - так как садовника и плодовых деревьев, ради которых строятся шпалеры, до сих пор еще никто не видел.

276.

Право общего голосования. Народ не сам дал себе право общего голосования, но получил его и принял на время везде, где оно существует, сохранив за собой право от него отказаться, если оно не будет соответствовать возлагаемым на него надеждам. Это, по-видимому, и происходит теперь повсеместно; потому что если в случаях, где требуется голосование для подачи голоса, является не боле двух третей, а иногда даже меньшинство из имеющих право голоса, то не есть ли это протест против всей системы голосования? Этот факт требует строжайшего обсуждения. Закон, дающий большинству право окончательного определения блага, не может созидаться на том основании, которое впервые дается этим благом, - ему, разумеется, нужно более широкое основание: именно, единогласие всех. Общее право голоса должно признаваться не только большинством, но и всей страной. Поэтому достаточно протеста даже самого маленького меньшинства, чтобы сделать его недействительным, а непринятие участия в подаче голоса является именно таким протестом, разрушающим всю систему голосования. Абсолютное “veto” одного или, даже говоря боле широко, “veto” нескольких тысяч тяготит над этой системой, как непреклонность правосудия: каждый раз, когда им пользуются, приходится доказывать его право существования сообразно с родом участия в голосовании.

277.

Плохие заключения. Как плохо мы делаем заключения в мало знакомых нам областях, даже если мы люди науки, при-выкшие к правильному мышлению - это просто позор!.. А между тем именно так неверные заключения имеют решающее значение в великих мировых движениях, в делах политики и во всем внезапном, настойчиво вторгающемся почти каждый день в нашу. жизнь: потому что никто не может сразу вполне разобраться в том, что случилось за ночь; и все рассуждения о политике даже у величайших государственных людей не более, как смелая импровизация.

278.

Посылки машинной эпохи. Пресса, машины, железная дорога, телеграф - все это посылки, растянутые на тысячи лет, заключения же из них никто не решится до сих пор вывести.

279.

Тормоз культуры. Когда мы слышим: мужчины в Германии не имеют времени для производительного труда; весь их день занять военными упражнениями или переодеванием, а другое население должно их кормить и одевать, одежда же их престранная, часто пестрая и дурацкая; между ними не замечается различных индивидуальных качеств, все они похожи друг на друга больше, чем другие люди, или, вернее, их различия не принимаются во внимание, здесь требуется послушание без рассуждения, дающий приказания избегает подтверждать их убеждением; наказаний немного, но они жестоки и легко доходят до последнего ужасающего предала; измена считается величайшим преступлением, только самые храбрые решаются критиковать существующее зло, жизнью дорожат мало и часто рискуют ею из-за честолюбия - кто услышит все это, скажет не подумав: “Это картина варварского общества, находящегося на краю гибели”. Иной, может быть, прибавить: “Это описание Спарты”; третий задумается и решить про себя: “Это они сами нашего современного военного строя, который среди чуждых ему культуры и общества, является живым анахронизмом, как сказано выше, картиной варварского общества, находящегося на краю гибели, посмертным творением прошлого, служащим только тормозом для настоящего” . Но иногда и тормоз бывает крайне необходим для культуры, чтобы удержать ее слишком стремительное схождение с горы или, как может быть в данном случае, способствовать ее восхождению на гору.

280.

Больше уважения к сведущим людям. При конкуренции между производителями работы и продавцами, судьей произведения является публика; но она, не имея настоящего знания дела, судит по кажущейся доброте. Следовательно, господство конкуренции развивает искусство достижения внешнего вида (и, пожалуй, вкус), но, напротив, ухудшает качество произведений. Следовательно, если только не понизится уровень разума, то настанет время, когда такой конкуренции будет положено конец, ее победят новые начала. О произведении какого-нибудь ремесла должен бы судить только мастер этого ремесла, а публика руководится верой, внушаемой его личностью и честным именем. Анонимного производства быть не должно! По крайней мере такого, за которое не ручался бы человек сведущий, гарантируя его доброкачественность своим именем, при отсутствии имени производителя или его неизвестности. Дешевизна произведения - это тоже нечто кажущееся, вводящее в обман несведущего человека, так как дешевизну вещи можно определить только по ее прочности, судить о которой очень трудно, а для человека не понимающего дело совершенно невозможно. Итак, все, что нам нравится по виду и дешево стоит, получает превосходство. К такому определению как нельзя больше подходить машинная работа. Наоборот, и машина, как причина наибольшей скорости и легкости производства, вырабатывает только сорта, лучше всего идущие в продаже, иначе от нее не было бы существенной выгоды, она была бы в небольшом употреблении и часто совсем бы не работала. Что же лучше всего идет в продаже, решает, как выше сказано, публика: это то, на чем она больше всего обманывается, что кажется ей, во-первых, хорошим, во-вторых - дешевым. Следовательно, и в области ремесленного производства нашим лозунгом должно быть: “Больше уважения к людям сведущим!”

281-282.

Учитель, как необходимое зло. Надо допускать как можно меньше людей для посредничества между продуктивными умами и умами, жаждущими получить от них знание, потому что посредники почти невольно всегда подмешивают посторонние вещества в пищу, которую они. приносят, затем они слишком дорого ценят свое посредничество, требуя для себя того, чего бывают лишены оригинальные продуктивные умы, а именно: участия, восхищения, времени, денег и многого другого. Итак, пусть учитель останется для нас необходимым злом, так же как и купец, - злом, которое надо по возможности довести до минимума! Если Германия страдает теперь от материальных недостатков, и главная причина этого та, что слишком многие живут торговлею и хотят жить хорошо (следовательно, понижают цены для производителей и возвышают их для потребителей, чтобы довести до возможного максимума убытки тех и других и извлечь себе из этого наибольшую выгоду), то главной причиной бедственного состояния умов можно признать избыток учителей, благодаря которым так мало и плохо учатся.

283.

Налог, взимаемый с уважения. Если знакомый нам и уважаемый нами человек что-нибудь для нас делает или работает, мы охотно платим ему насколько возможно дороже, иногда даже сверх наших средств, незнакомому, напротив, как можно меньше; это борьба, в которой ни один не желает уступить другому ни пяди земли. В работе для нас нашего знакомого есть нечто неоценимое - это то чувство и та изобретательность, которые он в нее влагает только для нас, и мы думаем, что за такое чувство мы можем отплатить ему только какой-нибудь жертвой с нашей стороны. Нет выше налога, как тот, который взимается с уважения. Чем больше распространена конкуренция, при которой покупают у незнакомых и работают для незнакомых, тем ниже становится этот налог, служащий прибыли высоты сердечных отношений между людьми.

284.

Средство к достижению настоящего мира. Ни одно правительство не признается, что оно содержит войско для удовлетворения своей страсти к завоеваниям, если к этому представится подходящий случай, но утверждает, что держит его только для защиты страны, прикрываясь моралью необходимой самообороны. Но не значит ли это, признавать себя нравственным, а соседа безнравственным, потому что мы представляем его себе стремящимся к нападениям и завоеваниям, от которых должно постараться оградить себя наше государство, проискав средства к самозащите. Кроме того, за то, что он, подобно нам, отрицает свою страсть к нападениям и будто бы держит войско тоже только для необходимой самообороны, руководясь в этом нашими же мотивами, мы называем его лицемерным и хитрым преступником, готовым напасть на невинную, бесхитростную жертву, которая неспособна на сопротивление. Таково теперь взаимное отношение всех держав, основывающееся на предположении добрых намерений у себя и злых у соседа. Но это предположение ведь бесчеловечно, пожалуй бесчеловечнее самой войны, да в сущности оно-то и служит причиной войн, так как бросает на соседа тень безнравственности и тем, очевидно, вызывает в нем враждебные чувства, переходящие в дело. От представления о войске средством необходимой самообороны нужно так же отказаться, как и от представления о нем, как о средстве удовлетворения страсти к завоеваниям. И, быть может, настанет день, когда народ, отличившийся победоносными войнами, высшим развитием военного устройства и ума и привыкший приносить всему этому величайшие жертвы, добровольно воскликнет: “Долой оружие!” - и разрушит до основания все свое военное устройство. Стать безоружным, когда так хорошо умел владеть оружием, на это способны только люди, одаренные высокими чувствами - это средство достигнуть настоящего мира, который всегда должен основываться на миролюбивых намерениях, тогда как так называемый вооруженный мир, вводимый теперь во всех странах, предполагает враждебность намерений и недоверие к соседям, которое заставляет из ненависти и страха сохранять при себе оружие. Но не лучше ли погибнуть, чем постоянно ненавидеть и бояться? Сто раз лучше погибнуть, чем внушать ненависть и страх - это изречение должно бы служить основным правилом для всякого отдельного государственного устройства. Нашим либеральным народным представителям недостает, как известно, времени, чтобы подумать о природе человека: иначе бы они знали, что работать над облегчением военной тяготы, - напрасный труд. Напротив, чем больше будет это бедствие, тем ближе будут к Богу, который может один здесь помочь. Древо военной славы может быть разрушено только сразу, когда в него ударит молния, но она падает, как известно, из тучи с высоты.

285.

Примиримы ли собственность и справедливость? Когда несправедливость собственности начинает сильно чувствоваться, - теперь мы снова переживаем такое время, - то обыкновенно указывают на два средства для ее устранения: во-первых, на общий раздел имущества, и во-вторых - на уничтожение собственности и возвращение в общину того, что каждый имеет. Последнее средство по душе нашим социалистам, которые ненавидят Моисея за то, что он сказал: “не укради!” По их мнению, восьмая заповедь должна бы гласить: не имей собственности! Опыты по первому рецепту часто производились в древности, хотя и в маленьком размере, но всегда неудачно, что может служить нам уроком. “Равные участки” сказать легко; но сколько неприятностей возникает при долженствующем для этого совершиться разделе и отрезе земли, когда приходится расставаться с издавна насиженным местом, сколько священных чувств оскорбляются и приносятся при этом в жертву. Вырывая пограничные камни, не вырывают ли вместе с ними и нравственность? И опять-таки, сколько является новых поводов к раздражению между владельцами, сколько зависти и недоброжелательства, так как двух совершенно одинаковых участков быть не может, да, если б они и были, то люди бы не поверили этому из-за зависти к ближнему. И сколько же времени продолжалось это больное, отравленное в корне равенство? Через несколько поколений участки, переходя по наследству, то дробились так, что иногда один участок доставался пятерым, то сливались по несколько вместе так, что, бывало, пять участков приходились на долю одного; если же старались предотвратить подобное зло строгими законами о наследстве, то, сохраняя этим равенство участков, порождали нуждающихся и недовольных, которые, не имя ничего, относились с недоброжелательством к родственникам и соседям, поставленным в лучшие условия, и стремились к ниспровержению существующего порядка. Если мы захотим поступить по второму рецепту, т. е.. возвратить все частные имущества в общину, сделав каждого члена общины только временным арендатором, то этим мы подорвем земледелие. Потому что человек никогда не радеет о том, что дано ему на короткое время, а эксплуатирует свое временное достояние, грабя его, как разбойник, или тратя, как беспутный расточитель. Хотя Платон и думает, что с уничтожением собственности уничтожится эгоизм, но ему можно ответить, что не будь у человека эгоизма, у него не было бы и четырех главных добродетелей, - надо еще прибавить: злейшая чума не могла бы принести такого, вреда человечеству, как то, если б оно лишилось в один прекрасный день своего тщеславия. Да и что такое сами добродетели без эгоизма и тщеславия? Скажем прямо, он не что иное, как маски и названия добродетелей. Основная мелодия утопии Платона, которую продолжают петь социалисты, берет свое начало в недостаточном познании человека: он не был знаком с историей морального ощущения, у него не было разумного происхождения добрых, полезных качеств человеческой души. Как и все в древности, он верил в добро и зло, признавая между ними такую же противоположность, как между белым и черным, настолько же радикально противоположными считал он добрых и злых людей, хорошие и дурные качества. Для того, чтобы имущество получило больше доверия и призналось более нравственным, дадим возможность приобретать небольшую собственность путем труда, но воспрепятствуем быстрому и легкому обогащению, для этого возьмем из рук частных лиц и обществ все отрасли транспорта и торговли, способствующие накоплению больших состояний, особенно же вексельные дела, и будем считать как того, кто слишком много имеет, так и того, кто ничего не имеет, за существа одинаково опасные для общественного блага.

286.

Стоимость работы. Сообразуясь при оценке работы с тем, сколько времени, прилежания, доброй или злой воли, принуждения, изобретательности или ленности, честности или ее подобия на нее положено, мы никогда не установим верной цены, так как должны будем при таком рассуждении положить на чашку весов вместе с работой и личность работника, что, очевидно, невозможно. Здесь применимо изречете: “не судите!” Но те, кто недоволен оценкой работы, взывают неведение к справедливости. По зрелом размышлении мы найдем, что в продукте работы не может быть личной ответственности работника, следовательно не может быть и его заслуги. Хорошее или дурное качество работы всецело определяется известным отношением сил и слабости, изобретательности и потребностей. Не от воли работника зависит работать ли ему и как работать. Почтение к работе создано исключительно более широким или узким пониманием пользы. То, что мы называем теперь справедливостью, уживается в этой области под видом разумной полезности, которая не только сообразуется с данной минутой и эксплуатирует всякую благоприятную случайность, но думает об упрочнении выгодного положения и потому заботится о благоденствии рабочего, о его телесном и душевном довольствие для того, чтобы его потомки хорошо работали и для наших потомков и чтобы на них можно бы было положиться на долгое время, превосходящее человеческую жизнь отдельного лица. Теперь стало понятно, что эксплуатация рабочего была глупостью, вредной для общества, так как при этом не щадилось его будущее, а бралось из него все, что можно было взять. Теперь дело дошло почти до открытой войны: и для примирения, для заключения договоров и приобретения доверия потребуются большие издержки, благодаря тому, что глупость эксплуатирующих была и велика, и продолжительна.

287.

Об изучении общества, как одного целого. Для человека, который захочет изучать в настоящее время в Европе, и именно в Германии, политическую экономию, главным затруднением будет то, что фактически существующее положение вещей вместо того, чтобы служить примером, подтверждающим правила, подтверждает исключения и переходные или заключительные стадии. Поэтому он должен будет прежде всего научиться, не взирая на существующие около него факты, обращать свой взор вдаль, например на Северную Америку, где еще можно ясно видеть и исследовать первоначальные нормальные движения общества, как нераздельного целого, тогда как в Германии для этого потребуется трудное изучение истории или, как выше сказано, подзорная труба.

288.

В чем состоит унизительное для нас действие машин. Машина безлична, она отнимает у производимой ею работы ее гордость, ее индивидуально хорошее или ошибочное, - одним словом все, что присуще работе немашинной - следовательно, ее частицу человечности. Прежде при покупке произведений у ремесленников мы отличали их индивидуальность и окружали себя ее видимыми проявлениями: домашняя утварь и одежда служили таким образом символом взаимного уважения и личной связи, тогда как теперь мы как будто живем среди анонимного безличного рабства. Не слишком ли это дорогая плата за облегчение работы?

289.

Столетия карантина. Демократические учреждения - это карантины против старой чумы тиранического произвола, и, как таковые, они очень полезны и очень скучны.

290.

Самый опасный приверженец. Тот приверженец, с отпадением которого уничтожается вся партия - самый опасный приверженец, следовательно, лучший из всех.

291.

Судьба и желудок. От одного лишнего бутерброда в желудке жокея зависит иногда судьба скачки и выигрыш или проигрыш пари, которые держат за него или против него, т. е. счастье и несчастье тысячи людей. Пока судьба народов будет зависать от дипломатов, желудки этих дипломатов будут всегда предметом патриотической заботы.

292.

Победа демократии. Все политические власти пытаются извлечь выгоду из страха, внушаемого социализмом, для своего усиления. Но, в конце концов, действительную выгоду получает одна демократия, потому что все партии принужденны теперь льстить народу и давать ему время облегчения и вольности, через что он становится наконец всемогущим. Народ как нельзя больше далек от социализма, как учения о приобретении собственности. Когда же великое большинство голосов его парламентов передаст в его руки право распоряжаться налогами, он будет накладывать все возрастающие налоги на капиталистов, купцов и биржевиков, созидая мало-помалу сословие людей среднего достатка, которые забудут социализм, как болезнь, от которой они выздоровели. Практическим результатом такого распространения демократии будет то, что она преобразуется в недалеком будущем в европейский народный союз, в котором каждый народ, отделенный целесообразными географическими границами, получит организацию кантона с его особыми правами: исторические воспоминания народов будут мало приниматься в расчет, потому что новаторское и жаждущее опытов владычество демократического принципа постепенно истребит до основания связанное с ними чувство благоговения. Исправление границ, которое окажется при этом необходимым, будет сделано так, чтобы служить на пользу великим кантонам и общему союзу, но не в память событий седой старины. Найти правильную точку зрения для этих исправлений - вот задача будущих дипломатов, которые вместе с тем должны будут заниматься вопросами культуры, сельского хозяйства и торговли, как знатоки всех этих отраслей, опираясь не на силу войска, но на основательность и полезность своих мероприятий. Только тогда внешняя политика неразрывно соединится с внутренней, тогда как теперь последняя бежит в припрыжку за своей гордой повелительницей, подбирая в жалкую корзину брошенные ею после жатвы колосья.

293.

Цель и средства демократии. Демократия стремится расширить и утвердить независимость как во мнениях, так и в образе жизни и приобретения. Она должна лишить политического права голоса как богача, так и неимущего, потому что это те две категории людей, над устранением которых она должна всегда работать, так как они делают сомнительным исполнение этой задачи. Поэтому же она должна препятствовать всему, клонящемуся к организации партий. Действительно, неимущие, богачи и партии являются тремя великими врагами независимости в вышеприведенном трояком значении. Я говорю о демократии, как о чем-то грядущем. Так как то, что теперь называется этим именем, отличается от старых форм правления только новой упряжкой, улицы же остались все те же старые, да и колеса тоже. Разве от этого уничтожилась опасность, которой подобные повозки грозили всегда народному благу.

294.

Рассудительность и успех. Великое качество, называемое рассудительностью, которая в сущности есть добродетель из добродетелей, их прародительница и царица, не пользуется успехом в обыденной жизни, и тот искатель, который бы стал добиваться ее ради успеха, получил бы горькое разочарование. Рассудительность считается, особенно между практическими людьми, довольно сомнительной добродетелью и часто смешивается с тем, что называется “себе на уме” и лицемерным лукавством. Напротив, человек, которому видимо недостает этого качества и который не задумываясь хватается за все и прихватывает себе лишнее, слывет честным, надежным малым. Итак, практические люди не терпят рассудительных, они им кажутся опасными. Зрячие считают рассудительного боязливым, робким, педантичным; непрактические и наслаждающееся жизнью люди считают его особенно неудобным, потому что он не живет так легко, как они, не думая ни о своих поступках, ни об обязанностях, и является среди них как живой укор совести, омрачая их светлую жизнь. Однако, хотя он не пользуется успехом и любовью, но он все же может сказать: как ни велика моя плата за обладание высшим человеческим благом, но оно стоит того, чтобы я платил ее без сожаления.

295.

Et in Arcadia ego. За волнующимися холмами расстилалось отливающее зеленью и опалом озеро, я смотрел на него с высоты из-за елей и старых суровых сосен; вокруг меня были разбросаны обломки скал на почве, пестреющей цветами и травами. Передо мной двигалось стадо, растягиваясь на довольно большое расстояние, подальше у хвойного леска стояло поодиночке и группами несколько коров, ярко освещенных вечерним солнцем; те, которые были ближе, казались темнее; в воздухе был разлит покой и вечерняя сытость. Было около половины шестого. Бык вошел в пенящийся ручей и медленно двигался по его течению, то отдаваясь, то сопротивляясь ему и находя в этом своего рода злобное удовольствие. Два темно-коричневых существа бергамасского происхождения пасли стадо, девочка была почти так же одета, как и мальчик. Налево над широкими полосами леса высились отвесные утесы и снеговые равнины, направо высоко над моей головой поднимались две огромные покрытые льдом остроконечные вершины, утонувшие в озаренной солнцем туманной дымке. Все было величественно, покойно и светло. Совокупность всей открывающейся в эту минуту красоты возбуждала немое благоговение; среди этой ясной, яркой картины (в которой не было ни желаний, ни воспоминаний) невольно представлялись греческие герои, являлось настроение, которое было свойственно Пуссену и его ученику, героическое и вместе идиллическое. Ведь были же люди, которые так жили, сливаясь с миром природы и воспринимая его в свою душу, и между ними величайший из людей, выдумавший героически - идиллический род философии - Эпикур.