КАЗУС ВАГНЕР
Проблема музыканта
1
Чтобы отнестись справедливо к этому сочинению, надо страдать от судьбы
музыки как от открытой раны. Отчего страдаю я, страдая от судьбы
музыки? – Оттого, что музыка лишена своего миропрославляюшего, утверждающего
характера, - оттого, что она сделалась музыкой decadence и уже перестала
быть свирелью Диониса… Но если кто-нибудь, подобно мне, чувствует в деле
музыки собственное дело, историю собственных страданий,
то он найдет это сочинение все еще слишком снисходительным, слишком мягким.
Быть веселым в таких случаях и добродушно высмеивать попутно самого себя
– ridendo dicere severum, - где verum dicere (39) оправдало бы всякую
суровость, - это сама гуманность. Кто собственно сомневается в том, что
я, как старый артиллерист, могу выкатить против Вагнера мое тяжелое
орудие? – Все решительное в этом деле я оставил при себе – я любил
Вагнера. – Впрочем, в смысле и на пути моей задачи лежит нападение на
более тонкого “незнакомца”, которого другой не легко разгадает – о, мне
предстоит открыть еще совсем иных “незнакомцев”, чем какого-то Калиостро
музыки, - и конечно же более сильное нападение на становящуюся в духовном
отношении все более и более трусливой и бедной инстинктами, все более
и более делающуюся почтенной немецкую нацию, которая с завидным
аппетитом продолжает питаться противоположностями и без расстройства желудка
проглатывает “веру” вместе с научностью, “христианскую любовь” вместе
с антисемитизмом, волю к власти (к “Империи”) вместе с evangile des humbles…
Это безучастие среди противоположностей! Эта пищеварительная нейтральность
и это “бескорыстие”! Этот здравый смысл немецкого неба, которое
всему дает равные права, - которое все находит вкусным… Без всякого сомнения,
немцу – идеалисты… Когда я в последний раз посетил Германию, я нашел немецкий
вкус озабоченным предоставлением равным прав Вагнеру и трубачу из Зэкингена;
я сам был свидетелем того, как в Лейпциге, в честь самого настоящего и
самого немецкого музыканта в старом смысле слова, а не только в смысле
имперского немца, мейстера Генриха Шютца, был основан ферейн Листа
с целью развития и распространения извилистой (40) церковной музыки…
Без всякого сомнения, немцу – идеалисты…
2
Но здесь, ничто не должно помешать мне стать грубым и сказать немцам
несколько жестких истин: кто сделает это кроме меня? – Я говорю
об их непристойности in historicis. Немецкие историки не только утратили
широкий взгляд на ход, на ценности культуры, но все они являются шутами
политики (или церкви): они даже подвергают остракизму этот широкий
взгляд. Надо прежде всего быть “немцем”, “расой”, тогда уже можно принимать
решения о всех ценностях и не-ценностях in historicis – устанавливать
их… “Немецкое” есть аргумент, “Deutschland, Deutschland uber alles” есть
принцип, германцы суть “нравственный миропорядок” в истории; по отношению
к imperium Romanum – носители свободы, по отношению к восемнадцатому столетию
– реставраторы морали, “категорического императива”… Существует имперская
немецкая историография, я боюсь, что существует даже антисемитская, -
существует придворная историография, и господину фон Трейчке не
стыдно… Недавно, в качестве “истины”, обошло все немецкие газеты идиотское
мнение in historicis, тезис, к счастью, усопшего эстетического шваба Фишера
(41), с которым должен-де согласиться всякий немец: “Ренессанс
и Реформация вместе образуют одно целое – эстетическое возрождение
и нравственное возрождение”. – При таких тезисах мое терпение приходит
к концу, и я испытываю желание, я чувствую это даже как обязанность –
сказать наконец немцам, что у них уже лежит на совести. Все
великие преступления против культуры за четыре столетия лежат у них на
совести!.. И всегда по одной причине: из-за их глубокой трусости
перед реальностью, которая есть также трусость перед истиной, из-за их,
ставшей у них инстинктом, несправедливости, из-за их “идеализма”… Немцы
лишили Европу жатвы, смысла последней великой эпохи, эпохи Ренессанса,
в тот момент, когда высший порядок ценностей, когда аристократические,
жизнеутверждающие и обеспечивающие будущее ценности достигли победы в
самой резиденции противоположных ценностей, ценностей упадка, - и вплоть
до инстинктов тех, кто там находился! Лютер, этот роковой монах, восстановил
церковь и, что в тысячу раз хуже, христианство в тот момент, когда
оно было побеждено… Христианство, это ставшее религией отрицание
воли к жизни… Лютер, невозможный монах, который по причине своей “невозможности”
напал на церковь и – следовательно! – восстановил ее… У католиков было
бы основание устраивать празднества в честь Лютера, сочинять театральные
представления в честь Лютера… Лютер – и “нравственное возрождение”! К
черту всю психологию! – Без сомнения, немцы – идеалисты. – Дважды, когда
с огромным мужеством и самопреодолением был достигнут правдивый, недвусмысленный,
совершенно научный способ мышления, немцы сумели найти окольные пути к
старому “идеалу”, к примирению между истиной и “идеалом”, в сущности к
формулам на право отклонения от науки, на право лжи. Лейбниц и
Кант – это два величайших тормоза интеллектуальной правдивости Европы!
– Наконец, когда на мосту между двумя столетиями decadence явилась force
majeure (42) гения и воли, достаточно сильная, чтобы создать из Европы
единство, политическое и экономическое единство, в целях управления
землей, немцы с их “войнами за свободу” лишили Европу смысла, чудесного
смысла в существовании Наполеона, - оттого-то все, что пришло после, что
существует теперь, - лежит у них на совести: эта самая враждебная культуре
болезнь и безумие, какие только возможны, - национализм, эта nevrose
nationale, которой больна Европа, это увековечение маленьких государств
Европы, маленькой политики: они лишили самое Европу ее смысла,
ее разума – они завели ее в тупик. - Знает ли кто-нибудь, кроме
меня, путь из этого тупика?.. Задача достаточно великая – снова связать
народы?..
3
И в конце концов, почему бы не предоставить слова моему подозрению?
Немцы и в моем случае опять испробуют все, чтобы из чудовищной судьбы
родить мышь. Они до сих пор компрометировали себя во мне, я сомневаюсь,
что в будущем им удастся это лучшим образом. – Ах, как хочется мне быть
здесь плохим пророком!.. Моими естественными читателями и слушателями
уже и теперь являются русские, скандинавы и французы, - будет ли их постоянно
все больше? – Немцы вписал в историю познания только двусмысленные имена,
они всегда производили только “бессознательных” фальшивомонетчиков (Фихте,
Шеллингу, Шопенгауэру, Гегелю, Шлейермахеру приличествует это имя в той
же мере, что и Канту и Лейбницу; все они только шлейермахеры (43)): они
никогда не дождутся чести, чтобы первый правдивый ум в истории
мысли, ум, в котором истина произносит свой суд над подделкой монет в
течение четырех тысячелетий, был отождествлен с немецким духом. “Немецкий
дух” – это мой дурной воздух: я с трудом дышу в этой, ставшей
инстинктом, нечистоплотности in psychologicis, которую выдает каждое слово,
каждая мина немца. Они не прошли вовсе через семнадцатый век сурового
самоиспытания, как французы, - какой-нибудь Ларошфуко, какой-нибудь Декарт
во сто раз превосходят правдивостью любого немца, - у них до сих пор не
было ни одного психолога. Но психология есть почти масштаб для чистоплотности
или нечистоплотности расы… И если нет чистоплотности, как может
быть глубина? У немца, как у женщины, не добраться до основания,
он лишен его: вот и все. Но при этом нельзя быть даже плоским.
– То, что в Германии называется “глубоким”, есть именно этот инстинкт
нечистоплотности в отношении себя, о котором я и говорю: нет никакого
желания разобраться в себе. Не могу ли я предложить слово “немецкий”
как международную монету для обозначения этой психологической испорченности?
– В настоящий момент, например, немецкий кайзер называет своим “христианским
долгом” освобождение рабов в Африке: среди нас, других европейцев,
это называлось бы просто “немецким2 долгом… Создали ли немцы хоть одну
книгу, в которой была бы глубина? У них нет даже понятия о том, что глубоко
в книге. Я познакомился с учеными, которые считали Канта глубоким: при
прусском дворе, я боюсь, считают глубоким господина фон Трейчке. А когда
я при случае хвалю Стендаля, как глубокого психолога, случается, что немецкий
университетский профессор просит назвать это имя по слогам…
4
И почему бы мне не идти до конца? Я люблю убирать со стола. Слыть человеком,
презирающим немцев par excellence, принадлежит даже к моей гордости. Свое
недоверие к немецкому характеру я выразил уже двадцати шести лет
(Третье Несвоевременное, стр.335) – немцы для меня невозможны (44). Когда
я измышляю себе род человека, противоречащего всем моим инстинктам, из
этого всегда выходит немец. Первое, в чем я “испытываю утробу” человека,
- вопрос: есть ли у него в теле чувство дистанции, видит ли он всюду ранг,
степень, порядок между человеком и человеком, умеет ли он различать:
этим отличается gentilhomme; во всяком ином случае он безнадежно принадлежит
к великодушному, ах! добродушному понятию canaille. Но немцы и есть canaille
– ах! Они так добродушны… Общение с немцами унижает: немец становится
на равную ногу… За исключением моих отношений с некоторыми художниками,
прежде всего с Рихардом Вагнером, я не переживал с немцами ни одного хорошего
часа... Если представить себе, что среди немцев явился самый глубокий
ум всех тысячелетий, то какая-нибудь спасительница Капитолия вообразила
бы себе, что и ее непрекрасная душа по крайней мере также принимается
в расчет... Я не выношу этой расы, среди которой находишься всегда в дурном
обществе, у которой нет пальцев для nuances – горе мне! я есть nuance,
- у которой нет esprit в ногах и которая даже не умеет ходить… У немцев
в конце концов вовсе нет ступней, у них только ноги… У немцев отсутствует
всякое понятие о том, как они пошлы, но это есть суперлатив пошлости –
они не стыдятся даже быть только немцами… Они говорят обо всем,
они считают самих себя решающей инстанцией, я боюсь, что даже обо мне
они уже приняли решение... Вся моя жизнь есть доказательство de rigueur
для этих положений. Напрасно я ищу хотя бы одного признака такта, delicatesse
в отношении меня. Евреи давали их мне, немцы – никогда. Моя природа хочет,
чтобы я в отношении каждого был мягок и доброжелателен, - у меня есть
право на то, чтобы не делать различий, - это не мешает, однако,
чтобы у меня были открыты глаза. Я не делаю исключений ни для кого, меньше
всего для своих друзей, - я надеюсь в конце концов, что это не нанесло
никакого ущерба моей гуманности в отношении их. Есть пять-шесть вещей,
из которых я всегда делал себе вопрос чести. – Несмотря на это, остается
верным, что каждое из писем, полученных мною в течение лет, я ощущаю как
цинизм: в доброжелательстве ко мне больше цинизма, чем в какой-нибудь
ненависти… Я говорю в лицо каждому из моих друзей, что он никогда не утруждал
себя изучением хотя бы одного из моих сочинений: я узнаю по мельчайшим
чертам, что они даже не знают, что там написано. Что касается особенно
моего Заратустры, то кто из моих друзей увидел бы в нем больше, чем недозволенную,
к счастью, совершенно безразличную самонадеянность?.. Десять лет: и никто
в Германии не сделал себе долга совести из того, чтобы защитить мое имя
от абсурдного умолчания, под которым оно было погребено; лишь иностранец,датчанин,
впервые обнаружил достаточную тонкость инстинкта и смелости и возмутился
против моих мнимых друзей… В каком немецком университете были бы возможны
нынче лекции о моей философии, которые читал в Копенгагене последней весной
и этим еще раз доказанный психолог д-р Георг Брандес (45)? – Я сам никогда
не страдал из-за всего этого; необходимое не оскорбляет меня; amor
fati есть моя самая внутренняя природа. Но это не исключает того, что
я люблю иронию, даже всемирно-историческую иронию. И вот же, почти за
два года до разрушительного удара молнией Переоценки, которая повергнет
землю в конвульсии, я послал в мир “Казус Вагнер”: пусть же немцы еще
раз бессмертно ошибутся во мне и увековечат себя! Для этого как
раз есть еще время! – Достигнуто ли это? – Восхитительно, господа германцы!
Поздравляю вас…
|
