РАЗГОВОР С ФРИДРИХОМ НИЦШЕ

Глава I

О ГЛАВНОМ. РАССВЕТ

Фридрих Ницше.

Может кто-то еще не слышал этого имени? Разве такое теперь возможно? Это имя звучит везде, не только в философских и творческих кругах, оно мелькает уже на страницах газет и журналов, на интернет-сайтах и даже в чатах. Да-да, - его уже упоминают всуе…

Он не забыт, но он неизвестен. О нем все знают, но его не знает никто.

За сколькими вещами, делами и помыслами он стоит невидимый, неведомый, молчаливый, ждущий. И может больше всего ждущий своих собеседников, так одиноко и неуверенно приходящих к нему.

Кто скажет мне, можно ли чем-либо точнее измерить глубину и высоту человека кроме его способности к разговору с ним?

Я искал этого таинственного духа очень долго. Я читал и перечитывал его мемуары, надеясь отыскать в них верные пути к нему, но каждый раз я шел все новой и новой дорогой в бесконечном лабиринте указателей и примет.

Я искал его в городе под названием Пестрая Корова, на блаженных островах и на Элеонской горе, но везде я находил лишь следы его, но не его самого.

О, я, конечно, нашел знакомых с ним людей, и это тоже великая удача! Я расспрашивал их, но, увы, они мало, что смогли рассказать о нем, хотя отдельные рассказы меня по-настоящему удивили. А в остальном лишь отрывистые сведения и слухи доставались мне. И тогда мне казалось, что его просто не удосужились выслушать до конца, куда там дважды! Поэтому и не смогли знавшие его помочь мне и сами еще удивлялись вопросам моим.

Зная о моих поисках, доброжелатели прошептали, донесли мне анонимный слух, который, подхихикивая, сообщал: “Ницше умер… сто лет тому назад”.

Но я смеялся над этим слухом, как над неудачной шуткой, так как слишком хорошо знал, откуда являются все анонимки. Как бы я мог поверить им, я, ищущий?

“Ницше умер, а перед этим он еще сошел с ума”, - так продолжали нашептывать мне доброжелатели и злорадные ищейки.

Как ненавидел я их за эту их правду. Но со сжавшимся сердцем, не желавшим признавать их правоту, я твердо и громко, возвышающимся голосом, заявил этим невидимым друзьям:

- Да, он умер! Это вы убили его тело и разум.

- Но дух его жив! Его ищу и найду я!

- Так хочет моя воля!

И тихо добавил:

- Мне слишком о многом надо поговорить с ним. Кто из вас может заменить мне его, кто из вас может еще быть таким собеседником? Вы, невидимки, как бы я хотел скорее уже и не слышать вас. В сон, в сон клонит меня от вас, литературные и философские пиявки.

Этот сон был самым глубоким и долгим в моей жизни. Из его глубины я медленно и верно поднимался над морем к едва различимой вершине огромного мыса.

Нет-нет, уже ближе, это скала. Воздух становился все разряженней, холодней и чище. Начиная с определенной высоты я понял, что назад оглядываться уже нет смысла, что эта высота, эта скала, является уже каким-то неизбежным роком и, в то же время, исполнением моего странного желания.

Я сам из тех, чьи желания вызревают в волю, и, видимо, самые невозможные из них все равно находят свои необычные пути к осуществлению. Они так хотят жить!

Неужели? Неужели моя воля добилась своего? Неужели где-то здесь, близко состоится эта долгожданная встреча?

Ну что ж, мне следовало догадаться об этом. 6000 футов над уровнем человека, по ту сторону мира, на пороге зари и будущего дня, там, где только и возможна высота, одиночество и верная перспектива - здесь сходятся все его координаты. Он должен быть здесь.

Во сне, в последнем утреннем сне, стоял он здесь на мысу, по ту сторону мира, держал весы и вешал мир!

Он не спешил, как не спешит человек, нашедший точку опоры для того, чтобы этот мир перевзвесить, взвесить заново и ... перевернуть! Он не спешил, к чему спешить? Он сам показался мне этой точкой опоры, и даже позволял себе быть ей! Он знал свой жребий.

Мой взгляд не дрогнул, встретившись с его взором, и тогда он вдруг заговорил первым.

Ницше:

О, слишком рано утренняя заря подошла ко мне: пылающая, она разбудила меня, ревнивая! Она всегда ревнует меня к моему утреннему, знойному сну.

Измеримым для того, у кого есть время, весомым для хорошего весовщика, достижимым для сильных крыльев, возможным для разгадки теми, кто щёлкает божественные орехи, - таким нашёл мой сон этот мир.

Не внушила ли ему это тайно моя мудрость, смеющаяся, бодрствующая мудрость дня, которая насмехается над всеми “бесконечными мирами”?

Как уверенно смотрел мой сон на этот конечный мир, без жажды нового, без жажды старого, без страха, без мольбы:

- как будто наливное яблоко просилось в мою руку, спелое золотое яблоко с холодной, мягкой, бархатистой кожицей, - таким представлялся мне мир;

- как будто дерево кивало мне, с широкими ветвями, крепкое волею, согнутое для опоры и как алтарь для усталого путника, - таким стоял мир на моей высокой скале;

- как будто красивые руки несли навстречу мне ларец - ларец, открытый для восторга стыдливых, почтительных глаз, - таким нёсся сегодня навстречу мне мир;

- не настолько загадкой, чтобы спугнуть человеческую любовь, не настолько разгадкой, чтобы усыпить человеческую мудрость: человечески добрым был для меня сегодня мир, на который так зло клевещут!

Ну что ж! Здесь моя скала, а там море: оно подкатывается ко мне, косматое, льстивое, верный, старый, стоголовый чудовищный пёс, любимый мною.

Ну что ж! Здесь хочу я держать весы над бушующим морем; и свидетелем выберу я тебя, одинокое дерево, сильно благоухающее, с широко раскинутой листвою, любимое мною!

По какому мосту идёт к будущему настоящее? Какое принуждение принуждает высокое склоняться к низкому? И что велит высшему - ещё расти вверх?

Теперь весы в равновесии и неподвижны.

Говорил ли он ко мне, или к утренней заре, или к морю, или к своему любимому дереву, которое просил быть его свидетелем, понять было трудно. Его речь была обращена ко всему, что могло его слышать. Ко всему и ни к кому.

- Пусть будет два свидетеля. Ведь одному, тем более немому, могут и не поверить! – так еще неуверенным голосом произнес я.

Он не удивился, лишь вопросительно посмотрел на меня, и в этом взгляде усмотрел я призыв к продолжению.

Фьюче:

Долго ходил я по горной стране твоей. Поистине тяжело в горах встретить человека, а если и случается такое, то радуешься этому еще и не зная этого странника. Неведомым голосом привлечен он в такие безмолвные, безлюдные и опасные края.

Я спрашивал себя – кто они, эти странники и что они тут делают? Ах, я почти всегда находил их беспечными туристами, - даже суровых альпинистов, - которые ходят со страховкой в руках и в кармане, да еще несут на себе тяжеленные рюкзаки с пищей и скрабом из своих равнин, в которые они неизбежно возвращаются.

Чу, мне кажется, я даже здесь слышу приближающийся шум горнолыжных курортов!

Но кто, кроме тебя, еще живет здесь? Я не знаю ответа на этот вопрос. Но я догадываюсь, что ищут эти другие, временные, тут.

Твоей высоты, этого странного, удивительного чувства возвышения, наслаждения преодолением на фоне головокружительного, восхитительного ландшафта. Некоторые из них не могут долго жить без этих мест, без их пиков, ущелий и бездн.

О, ты знаешь, мудрец и гурман духа, куда стремятся люди!

Но стремятся они сюда, не зная тебя, а значит не к тебе! Может ты мало говорил к ним? Нет, ты сказал достаточно. И многие слушали тебя здесь, многие даже понимали тебя, но помнили ли они о тебе?

Они забывали тебя, как дети, и ты сам знаешь почему. Ты не нужен им. Какое ты имеешь отношение к их жизни?

Их жизнь… Ха! Ветер неосознанных, боящихся самих себя желаний, который заставляет бежать всякую мысль, всякое настроение, всякую волю и, в конце концов, всякую любовь. Это брызги горной реки, не знающей к чему она бежит и стремится.

Они знают только удовольствие от бросания камней в пропасть, но не представляют самих себя камнем, катящимся с вершины и не знающим причин для остановки. Разве могут они когда-нибудь стать лавиной? Нет, только жертвой ее.

Да, многие лучшие из них карабкаются все выше, все круче вершины покоряются им, некоторые познали холод и пустоту самого большого пика. И, поистине, не только высоты, но еще и себя на этой высоте искали они. Но нашли ли они то, что искали? Может быть. Только дел нашедших себя не видно еще в достатке.

Во всяком случае отсюда... не так ли?

Вот и меня привела сюда подобная тоска - тоска по новому, невиданному человеку, который может поднимать себя сам, взбираться на свою собственную голову, за волосы тащить себя вверх своей рукой и не считать это смешной выдумкой Мюнхаузена. Я искал такого человека, которому другого способа подняться уже нет.

Я искал, и я нашел тебя. Твоим свидетелем хочу я быть, потому что везде и у всех знавших тебя, а это редкие люди, я встречаю страх свидетельствовать о тебе. Страх ли это перед людьми, перед богом или перед собой, - какое это имеет значение? Но всегда это лишь боязнь твоей высоты и свободы, боязнь жить здесь и также как ты - всегда.

А если же кто и лишен страха, так страдает детской забывчивостью или неразумием. Как ребенок может быть свидетелем?

Ни адвокатом, ни обвинителем, ни судьей, этими случайными участниками чужой драмы, хочу я быть здесь и сейчас, а свидетелем. Свидетелем, получившим и знающим ответы на все свои вопросы.

Если бы ты знал, какое количество обвинителей предъявило тебе обвинения во всех смертных грехах. “Незнание закона не освобождает от ответственности”, - вот любимая фраза этих законников. Так понимают они свою справедливость, свое право. Призвать к ответу на основании своих законов – вот, что хотели они сделать с тобой, и, прежде всего, посадить тебя на нюрнбергскую скамью. Ты бы мог поучить их своему праву – “незнание греха освобождает от вины”, но это еще одна статья их обвинительного акта против тебя. Я вижу твою улыбку, - да, ты слишком хорошо знаешь их законы и потому смеешься над ними. И хотя усмешка не является и у них преступлением, именно ее они никогда не простят тебе.

Как повезло им, хотя они и не знают выпавшего им счастья, что ты прошел мимо них и их угроз, и при этом прошел, безусловно, выше - твоя ответственность раздавила бы их бессильную жажду справедливости.

Если бы ты знал, какое месиво адвокатов бесплатно предлагали тебе свои услуги! Видимо на имени твоем еще можно сделать свое собственное небольшое имьеце. И не только хвалебные песни пели они тебе, что может быть естественней и разумней для адвокатов? Но простоту и ясность твою они еще упрощали и разъясняли сидящей в зале публике, дабы служением своим снискать внимание и снисхождение к тебе. Снисхождение к тебе!? Они явно перетрудились! Теперь перестали с их помощью различать где верх, где низ.

Если бы ты знал, какое количество судей беспристрастно уже выносило тебе свой вердикт. "По своему внутреннему убеждению" - так называют они свою беспристрастность. О-хо-хох! Знаешь, многие из них оправдывали тебя, но еще ни один судья не обходился без назначения психиатрической экспертизы, - настолько опасным и неразумным казался ты им. И самих судей я чаще находил врачами, чем исследователями. В лучших своих традициях, они знакомились с твоим делом всего за час до заседания, и поэтому нет ничего удивительного, что они не знали их, вот и приходилось им прислушиваться то к обвинителям, то к адвокатам, так приходили они к внутреннему убеждению своему.

Ты не поверишь, но некоторые из судей воровали целые страницы из твоего дела и потом тайком перечитывали их и даже выдавали за свои собственные, считая, что с тобой покончено!

Процесс над тобой продолжается с переменным успехом, но мне нет дела до его окончательного исхода! В нем много участников и слишком много публики, только не видно свидетелей и... самого подсудимого. До тебя не смогли добраться, поэтому все происходит заочно. Заочно!

Поэтому не там и не таким свидетелем хочу я быть. Я зажимаю нос, входя в эти храмы справедливости и правосудия, оказывающиеся частенько философскими кафедрами тех заведений, из которых ты ушел навсегда.

Свидетелем явления твоего, смысла твоего, события твоего хотелось бы мне быть, дабы меньше сомнения было на земле относительного твоего существования, дабы не превращали тебя в миф, пугало, дьявола или умалишенного.

Я знаю, ты спросишь - разве быть настоящим, а не случайным свидетелем, не значит ли это быть почти защитником, не значит ли это свидетельствовать о неизбежном и тем самым оправдывать? И вправду, не хватит ли уже адвокатов, этих скользких и вечно выкручивающихся типов?

Я отвечу тебе. Не оправдывать, не обвинять, не судить. Способен ли на такое человек? Но свидетель всегда – человек. Ни дерево, ни скала, ни море, ни будущая заря не расскажут о тебе. Я спрашивал, – молчанием был ответ их, хоть я и чувствовал, что знают о тебе они всё.

Я - человек и потому мне, конечно, не узнать всего, но помимо воли моей возникает во мне отношение, ибо я, как и всякий, есть человек оценивающий.

Так и любой свидетель – лишь оценивающий, а какова и почему такова его оценка, он не скажет никогда. Попробуй, угадай-ка! Некоторые свидетельствуют о неизбежном и тем самым обвиняют, а некоторые еще принимаются судить эту неизбежность! Чем больше свидетелей – тем не очевидней рисуемая ими картина. Пусть судьи думают иначе.

Так окажи мне эту нелегкую честь – быть твоим свидетелем, открой мне свои выстраданные тайны. Судьба не случайно забросила меня сюда, в твое утро, утро великого полдня человека. А какова будет моя оценка, каково будет мое свидетельство – разве не от тебя ли самого зависит это, ты, меняющий и творящий оценки?

И то, что такой как я оказался здесь, у тебя, в такой час, не есть ли это какое-либо знамение и для тебя, любящего и угадывающего приметы?

Ницше:

Это дерево стоит уединенно здесь, в горах: оно выросло высоко над человеком и зверем. И если бы ему захотелось говорить, то никто бы не понял его: так высоко росло оно. Теперь ждет оно, ждет чего же? Оно обитает слишком близко от местопребывания облаков; вероятно, оно ждет первой молнии?

Поистине, я слишком хорошо понимаю знамение и указание сна: мое учение в опасности: плевелы хотят называться пшеницей!

Мои враги стали сильны и исказили образ моего учения, так что мои возлюбленные должны стыдиться даров, что дал я им.

Безумно моё счастье, и, безумное, будет оно говорить; слишком оно ещё юно - будьте же снисходительны к нему!

Моя нетерпеливая любовь изливается через край в бурных потоках, бежит с высот в долины, на восток и на запад. С молчаливых гор и грозовых туч страдания с шумом спускается моя душа в долины. Слишком долго тосковал я и смотрел вдаль. Слишком долго принадлежал я одиночеству - так разучился я молчанию. Я всецело сделался устами и шумом ручья, ниспадающего с высоких скал; вниз, в долины, хочу я низринуть мою речь.

И пусть низринется поток моей любви туда, где нет пути! Как не найти потоку в конце концов дороги к морю! Я вновь могу говорить, и дарить, и расточать свою любовь любимым.

Правда, есть озеро во мне, отшельническое, себе довлеющее; но поток моей любви мчит его с собою вниз - к морю! Новыми путями иду я, новая речь приходит ко мне; устал я, подобно всем созидающим, от старых щёлкающих языков. Не хочет мой дух больше ходить на истоптанных подошвах.

Слишком медленно течёт для меня всякая речь - в твою колесницу я прыгаю, буря! И даже тебя я хочу хлестать своей злобою!

Как крик и как ликование, хочу я мчаться по дальним морям, пока не найду я блаженных островов, где замешкались мои друзья,

И мои враги между ними! Как люблю я теперь каждого, к кому могу я говорить! Даже мои враги принадлежат к моему блаженству.

И когда я хочу сесть на своего самого дикого коня, моё копьё помогает мне всего лучше: оно во всякое время готовый слуга моей ноги - копьё, что бросаю я в моих врагов! Как благодарю я моих врагов, что я могу наконец метнуть его!

Слишком велико было напряжение моей тучи; среди хохота молний хочу я градом осыпать долины. Грозно будет тогда вздыматься моя грудь; грозно, по горам взбушует буря её - так придёт для неё облегчение.

Поистине, как буря, грядёт моё счастье и моя свобода! Но мои враги должны думать, что злой дух неистовствует над их головами.

Даже вы, друзья мои, испугаетесь моей дикой мудрости и, быть может, убежите от неё вместе с моими врагами.

Ах, если бы сумел я пастушеской свирелью обратно привлечь вас! Ах, если бы моя львица мудрость научилась нежно рычать! Многому уже учились мы вместе!

Моя дикая мудрость зачала на одиноких горах; на жёстких камнях родила она юное, меньшее из чад своих. Теперь, безумная, бегает она по суровой пустыне и ищет, всё ищет мягкого дёрну - моя старая дикая мудрость!

На мягкий дёрн ваших сердец, друзья мои! - на вашу любовь хотела бы она уложить своё возлюбленное дитя!

Фьюче:

Свое дитя? Удивительно звучат в устах, предвещающих бурю, слова нежности, слова о новорожденном.

Ребенок делает всякий пейзаж, всякую сцену, всякое слово невинным, чистым, вновь родившимся, такими, какими они являются ему самому.

Дитя - это то, что рождается в муках, но невозможно без экстаза. Это новая точка отсчета, вобравшая в себя все прошлое своих родителей. Словно пришедшее из другого мира, кричащее и беспомощное, оно навсегда меняет нашу жизнь.

И чтобы явиться на этот свет, пусть малым, но всё содержащим, разве не должно дитя уже прожить целую жизнь в утробе своей матери, не должно ли оно уже быть совершенным. Кто сказал, что ребенок это начало? Он еще и венец. Я слышал - ребенком надо еще стать. Совершенным и - мгновение - вот уже умершим для своего первого мира и родившимся для другого.

Ах, люди! Они все еще закрывают глаза на границу жизни и смерти и считают ее нерешенной загадкой! Они отмахиваются от неизбежного, но такого знакомого зрелища.

Поприсутствуйте же хотя бы при родах собственных детей, - я говорю это и матерям! Может тогда вы бы перестали бояться смерти, а вместе с ней и жизни!

В любом ребенке торжествует жизнь, и роды - это первое и вечное торжество жизни над смертью.

Ребенок - наш главный результат, наше продолжение, наша надежда, протянутая за наш горизонт. Но нет, еще не понято это. Ребенок - это настоящее мерило для “взрослого”, его точное и незаметное испытание на зрелость, на взрослость, побудительная сила явиться примером и как можно дольше не упасть в его глазах.

Наполнить мир и себя самого своими детьми, - в ком живет уже такая мечта?

Радостно поэтому мне слышать от тебя такие нежные слова и потому еще сильнее мне хочется увидеть твое любимое дитя.

О, скажи мне, о каком ребенке говоришь ты, не знающий наследников? И разве может уединенный и его “мудрость” родить совершенное дитя?

Так уж устроен мир, что для этого недостаточно одного, даже самого великого человека, не подходит для этого отшельник или аскет. Ты ведь не дева Мария, чтобы производить детей чудесным образом.

Может ты скрыл от всех имя матери твоего ребенка? Может ты стыдишься ее и стер ее образ из своей памяти? Или она оставила вас, и ты не простил ей этого? Mожет ты сам сбежал или избавился от нее, лишив ее законных прав материнства? Теперь, лукавя, заявляешь ты на весь свет о своих исключительных правах на него!

Не навредила ли эта тайна самому младенцу? Разве ребенок не оказывается мифом, не вызывает недоверия при отсутствии матери?

Так открой же мне тайну твоего юнейшего, твоего дитя!

Ницше:

Никогда еще не находил я женщины, от которой желал бы иметь детей, кроме той женщины, которую я люблю, ибо я люблю тебя, о вечность!

О, как не жаждать мне вечности и брачного кольца всех колец - кольца возврата.

Поистине, через сотни душ совершил я свой путь, и через сотни колыбелей и родильных страданий. Я уже много раз прощался и знаю сердце, раздирающее последние часы. Но для того, чтобы был сам созидающий, необходимо страдание и много превращений.

Даже в познании чувствую я лишь радость моей воли к познанию бытия; и если есть невинность в моем познании, то произошло это потому, что в нем есть воля родить.

Прочь от богов тянула меня эта воля; как можно было бы создавать, если бы были боги!

Но воля постоянно снова влечет меня к человеку, моя горячая творческая воля; так молот тянет к камню.

Создавать - это является великим освобождением... Ах, люди, для меня в камне спит образ, образ моих образов! Ах, ему приходится спать в самом твердом, самом скверном камне!

Жестоко неиствовал мой молот против его темницы, от камня отлетали куски; какое мне до этого дело?

Я хотел совершить это; ибо тень нашла на меня - самое легкое и самое тихое из всех вещей нашло однажды на меня! Красота сверхчеловека спустилась на меня как тень. Ах, братья мои! Какое мне теперь дело до богов!

Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?

Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека?

Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором.

Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас ещё осталось от червя. Некогда были вы обезьяной, и даже теперь ещё человек больше обезьяна, чем иная из обезьян.

Даже мудрейший среди вас есть только разлад и помесь растения и призрака. Но разве я велю вам стать призраком или растением?

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке!

Сверхчеловек - смысл земли. Пусть же ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли!

Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто говорит вам о надземных надеждах! Они отравители, всё равно, знают ли они это или нет. Они презирают жизнь, эти умирающие и сами себя отравившие, от которых устала земля: пусть же исчезнут они!

Прежде хула на Бога была величайшей хулой; но Бог умер, и вместе с ним умерли и эти хулители. Теперь хулить землю - самое ужасное преступление, так же как чтить сущность непостижимого выше, чем смысл земли!

Некогда смотрела душа на тело с презрением: и тогда не было ничего выше, чем это презрение, - она хотела видеть тело тощим, отвратительным и голодным. Так думала она бежать от тела и от земли. О, эта душа сама была ещё тощей, отвратительной и голодной; и жестокость была вожделением этой души!

Но и теперь ещё, братья мои, скажите мне: что говорит ваше тело о вашей душе? Разве ваша душа не есть бедность, грязь и жалкое довольство собою?

Поистине, человек - это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он - это море, где может потонуть ваше великое презрение.

Но где же та молния, что лизнёт вас своим языком? Где то безумие, что надо бы привить вам?

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он - эта молния, он - это безумие!

Человек - это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, - канат над пропастью. Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращённый назад, опасны страх и остановка.

В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель. Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть, ибо идут они по мосту. Я люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели и стрелы тоски по другому берегу.

Я люблю тех, кто не ищет за звёздами основания, чтобы погибнуть и сделаться жертвою - а приносит себя в жертву земле, чтобы земля некогда стала землёю сверхчеловека.

Я люблю того, кто живёт для познания и кто хочет познавать для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Я люблю того, кто трудится и изобретает, чтобы построить жилище для сверхчеловека и приготовить к приходу его землю, животных и растения.

Я люблю того, кто не бережёт для себя ни капли духа, но хочет всецело быть духом своей добродетели: ибо так, подобно духу, проходит он по мосту.

Я люблю того, чья душа расточается, кто не хочет благодарности и не воздаёт её: ибо он постоянно дарит и не хочет беречь себя. Я люблю того, чья душа переполнена, так что он забывает самого себя, и все вещи содержатся в нём. Я люблю того, кто бросает золотые слова впереди своих дел и исполняет всегда ещё больше, чем обещает.

Я люблю того, кто оправдывает людей будущего и искупляет людей прошлого: ибо он хочет гибели от людей настоящего.

Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем: так голова его есть только утроба сердца его, а сердце его влечёт его к гибели.

Я люблю всех тех, кто являются тяжёлыми каплями, падающими одна за другой из тёмной тучи, нависшей над человеком: молния приближается, возвещают они и гибнут, как провозвестники.

Смотрите, я провозвестник молнии и тяжёлая капля из тучи; но эта молния называется сверхчеловек.

Фьюче:

Так вот каково твое любимое дитя! А там, внизу, все думают, что это твое любимое пугало! Которое стоит посреди твоего высокогорного и каменистого поля и отгоняет всех, приближающихся к нему.

Мало того, что поле твое недоступно и лежит в неплодородных краях, так еще над ним устрашающим и холодным пугалом возвышается “сверхчеловек”. Середина между мертвецом и дураком, как и положено всякому пугалу. Так видится он крестьянам.

В твоем небе нет бога, на твоей земле случаен человек, что ж удивляться, что она не возделана. Поистине, лишь сверхчеловек может жить и выжить здесь.

Но как возможно постичь такую судьбу, такое будущее? Разве способен человек выносить, родить, создать сверхчеловека? Как сумел ты заглянуть так далеко и высоко, и не залетел ли ты сам в иные миры, в видения которых предлагаешь поверить и нам, людям?

Ты показываешь мне на свое дерево? Но что я смогу увидеть на нем?

Гусеницы! Рой гусениц в перемешку с коконами обосновались на одной из веток этого дикого и живучего дерева. Но что это? Один из коконов стал медленно раскрываться и через несколько мгновений из него выпорхнула чудесная бабочка. Ее красота на фоне клубка своих родственников казалась нереальной, нездешней, невероятной!

Завораживающее зрелище превращения гусеницы в бабочку родило во мне чувство восхищения смешанное со ... стыдом. Как? Мне нужна демонстрация? Мне нужно нечто бессловесное, нечто, говорящее образом, как ты сам... Словно сама жизнь, которую осталось только узреть!

Пораженный простотой и естественностью свершающегося, мой неподвижный взгляд устремился за горизонт и вернулся оттуда с тяжелым вопросом: когда?

Когда? Когда настанет час превращения и что для этого должно свершиться? Так вопрошала душа моя, и эхо этого вопроса никак не хотело слабеть в ней. Небывалое должно свершиться в душах наших, чтобы смогло родиться через нас живое дитя твое. И где найти нам меру, чтобы измерить это небывалое и соотнести его с собой?

Но ведь ты нашел, - и не это ли указание другим в том, что человек всему мера, всему оценка - даже небывалому, даже будущему! Как сложно понять и поверить в это! Превращение - мистика для слепых, роды - событие для зрячих.

Сверхчеловек - это твой ребенок, которым надо еще стать!

Может достаточно заглянуть внутрь себя, внимательно присмотреться к своему потенциалу и даже к своим… потрохам, как каждый сможет найти в себе меру не только вещам и пространству, но и меру времени.

Вот они - внутренние часы - они не опаздывают и не спешат, они неумолимо дают о себе знать. Всему свое время - так зовется их механизм, который тайно управляет нашим разумом, нашими чувствами и нашей жизнью. Каждому свое - вторит им вселенная.

Теперь я смотрю на свои часы и знаю - они не обманывают, они всегда показывают правильное время. О, я вижу, сколько осталось до утренней зари и до великого полдня. Я вижу, насколько я не готов к ним и сколько мне еще ждать.

Но разве мои часы не часть, не близкая копия больших часов человечества? Ах, если можно было бы заглянуть на эти большие часы! Я думаю мы увидели бы там еще 100-200 лет до утренней зри, т.е. не более пяти часов... ночи.

Как захотелось мне сейчас подогнать их, заставить идти быстрее, смелее, эти огромные, медлительные, черепашьи стрелки! Словно неподъемным грузом привязаны они к стрелкам моего циферблата - я их пленник, я заложник своего времени, такой же, каким был и остаешься ты сам.

Я догадываюсь, что одна мысль согревает твое сердце - время нельзя остановить - новое время приближается - твое время, время твоих детей! Твое - потому что ты первый увидел его и рассказал о нем. И даже их мать, вечность, не сможет лишить тебя твоих прав.

Теперь ты указываешь мне в сторону моря, с другой стороны скалы? Ну что ж, я вижу там, внизу, бескрайний кубок воды, разбивающийся и разрезаемый на миллионы мельчайших и блестящих брызг, мерцающих под слабым светом зари. Я даже чувствую влажный ветерок, создаваемый ими и долетающий сюда, наверх. Ждать?

Первый луч солнца! О чудо! Водяная пыль в мгновенье вспыхнула цветным мельчайшим конфетти и, выстроившись в одноцветные ступени, перебросила радужный мост от моря через нас за горизонт.

Этот мост, словно гигантская лестница-радуга, озарив все своим совершенным, полноцветным светом, наполнила пустоту, разделявшую прежде все то, через что она прошла, окрасила в свои цвета и само море.

Весь мир и все вещи в нем, бывшие до этой поры, показались мне черно-белыми, нет, даже серыми и тусклыми, какими, впрочем, они и должны были быть в предутренние часы, когда еще властвовала темнота.

Вот человеческое море - а вот идущий из него мост. Разве мог бы он быть без моря? И этот мост проходит здесь и кажется сейчас мне единственной дорогой моря к небу.

Разве мог бы он быть без твоего мыса? Обо что бы разбилось и взлетело спокойствие его? Все сильное, способное к полету, тонкое и легкое отдала водяная стихия своему созданию, словно единственной мечте и надежде своей.

Как растение раскрывает душу свою в цветке, так и мрачное, вечное море выплеснуло душу свою в небесный разноцветный свод, чтобы никто не мог назвать его бесцельным и мертвым.

Радуга! Утренняя, морская радуга! Такая сказочная и такая реальная демонстрация мне, зрячему слепцу!

Теперь я догадываюсь к чему с улыбкой показываешь ты мне чудеса свои. Да твои ли они? И чудеса ли это? Какая разница! Тот, кто умеет смотреть, видит их повсюду и все же не перестает удивляться им.

Ах, тебя еще и забавляет то, что этого не видят другие, хотя у них тоже есть что-то вроде глаз!

Каждый видит то, что может видеть, глаза ведь это… кривое зеркало слепой и занятой души.

Да-да, и это я тоже понял! Мне подсказало это твое спокойствие: для того, чтобы видеть, нужно иметь время смотреть, продолжительное время, и, видимо, его то до сих пор никому так и не выпадало в достатке.

Праздности - переизбытку времени - именно этой штуке никак не найдется место на земле, - чтобы успокоился и выровнялся взгляд, чтобы разноликий мир пустил его в свои владенья.

Праздность! Время в достатке! Это есть только здесь и у тебя, любовника вечности.

По какому мосту идёт к будущему настоящее? Что ж, ты дал ответ на этот вопрос. Теперь я хочу услышать ответ на те два других вопроса, которые ты вначале задал себе сам. Какое принуждение заставляет высокое склоняться к низкому? И что велит высшему - ещё расти вверх?

Ницше:

Я скажу вам своё слово о жизни и свойстве всего живого.

Всё живое проследил я, я прошёл великими и малыми путями, чтобы познать его свойство.

Стогранным зеркалом ловил я взор жизни, когда уста её молчали, - дабы её взор говорил мне. И её взор говорил мне.

Слушайте же моё слово, вы, мудрейшие. Удостоверьтесь серьёзно, проник ли я в сердце жизни и до самых корней её сердца!

Везде, где находил я живое, находил я и волю к власти; и даже в воле служащего находил я волю быть господином. Чтобы сильнейшему служил более слабый - к этому побуждает его воля его, которая хочет быть господином над ещё более слабым: лишь без этой радости не может он обойтись.

И как меньший отдаёт себя большему, чтобы тот радовался и власть имел над меньшим, - так приносит себя в жертву и больший и из-за власти ставит на доску - жизнь свою. В том и жертва великого, чтобы было в нём дерзновение, и опасность, и игра в кости насмерть.

Но где бы ни находил я живое, везде слышал я и речь о послушании. Всё живое есть нечто повинующееся.

И вот второе: тому повелевают, кто не может повиноваться самому себе. Таково свойство всего живого.

Но вот третье, что я слышал: повелевать труднее, чем повиноваться. И не потому только, что повелевающий несёт бремя всех повинующихся и что легко может это бремя раздавить его: попыткой и дерзновением казалось мне всякое повелевание, и, повелевая, живущий всегда рискует самим собою.

И даже когда он повелевает самому себе - он должен ещё искупить своё повеление. Своего собственного закона должен он стать судьёй, и мстителем, и жертвой.

Но как же происходит это? - так спрашивал я себя. Что побуждает всё живое повиноваться и повелевать и, повелевая, быть ещё повинующимся?

И вот какую тайну поведала мне сама жизнь. “Смотри, - говорила она, - я всегда должна преодолевать самое себя.

Конечно, вы называете это волей к творению или стремлением к цели, к высшему, дальнему, более сложному - но всё это образует единую тайну: лучше погибну я, чем отрекусь от этого; и поистине, где есть закат и опадение листьев, там жизнь жертвует собою - из-за власти!

Мне надо быть борьбою, и становлением, и целью, и противоречием целей; ах, кто угадывает мою волю, угадывает также, какими кривыми путями она должна идти! Что бы ни создавала я и как бы ни любила я созданное - скоро должна я стать противницей ему и моей любви: так хочет моя воля.

И даже ты, познающий, ты только тропа и след моей воли: поистине, моя воля к власти ходит по следам твоей воли к истине!

Конечно, не попал в истину тот, кто запустил в неё словом о “воле к существованию”; такой воли - не существует!

Ибо то, чего нет, не может хотеть; а что существует, как могло бы оно ещё хотеть существования!

Только там, где есть жизнь, есть и воля; но это не воля к жизни, но - так учу я тебя - воля к власти!

Многое ценится живущим выше, чем сама жизнь; но и в самой оценке говорит - воля к власти! Так учила меня некогда жизнь, и отсюда разрешаю я, вы, мудрейшие, также и загадку вашего сердца.

Поистине, я говорю вам: добра и зла, которые были бы непреходящими, - не существует! Из себя должны они всё снова и снова преодолевать самих себя.

При помощи ваших ценностей и слов о добре и зле совершаете вы насилие, вы, ценители ценностей; и в этом ваша скрытая любовь, и блеск, и трепет, и порыв вашей души.

Но ещё большее насилие и новое преодоление растёт из ваших ценностей: об них разбивается яйцо и скорлупа его.

И кто должен быть творцом в добре и зле, поистине, тот должен быть сперва разрушителем, разбивающим ценности.

Так принадлежит высшее зло к высшему благу; а это благо есть творческое. Будем же говорить только о нём, вы, мудрейшие, хотя и это дурно. Но молчание ещё хуже; все замолчанные истины становятся ядовитыми.

И пусть разобьётся всё, что может разбиться об наши истины! Сколько домов предстоит ещё воздвигнуть!

Фьюче:

Воля к власти! Я уже вижу, как разбегаются и вопят в ужасе людишки, слышащие такие пугающие их изнеженные уши слова. И не просто слова - лозунг. Словно средневековый феодал-призрак с мечом в руке пришел загонять их обратно в крепостные.

Между нами говоря, половине из них это бы не повредило, а другая половина этого бы и не заметила. Образ жизни и отношений - одна большая крепостная привычка.

Что поделать, таковы стереотипы современного исторического образования, напугано взирающего на свое прошлое. И кто ныне еще хочет повиноваться! Кто властвовать! И то и другое слишком хлопотно. Но я бы добавил - страшно! Их пугает твой лозунг. А ты так хотел бы, чтобы он напрягал их, напрягал для полноценной жизни и борьбы!

Ты кричишь: властвуйте! Ты требуешь от них свободы и смелости. А они слышат: властвуйте над ними! Они не способны на свободу и на смелость. И уж конечно, - они начинают при этом верещать, возмущаться и сопеть!

Ныне каждый сам по себе, какая там воля к власти! Воля от власти - таково свойство их жизни. Боюсь, это самое, что ни на есть современное свойство, что ж удивляться, что такова и современная жизнь, - безвольная, расслабленная, спящая, жующая жвачку, пьющая пиво и алчущая диванных зрелищ.

Они не согласны, нет, они решительно против тебя, я знаю. Разве они лежат на диванах? Разве они ленивы? Да пошли они на ... , хотя ты плохо понимаешь по-русски, извини. Действительно может стать противно от того, что и они, словно овцы, ленивыми челюстями которых движет чувство голода, также движимы открытым тобой мистическим свойством жизни. Каждый день, каждое желание, каждое слово подчиняется этой невидимой потребности властвовать, превосходить, - хоть в чем то! - хоть кого то! Хоть бы соседа, супруга, родителей, детей, коллег. Хотя бы самого себя или свою собаку на утренней пробежке!

В этих обезжизненных существах живет жизнь! Что сделали они с собой? Они затолкали жизнь в свои сны, в свои мечты, и теперь она еще отравляет им оттуда их существование. Мне рассказал об этом один доктор, который никак не хотел признаваться в наглом плагиате, сделав “сенсационное открытие”. Оказывается, наши сны - это наши скрытые желания, которые подавлены нашими моральными устоями и вытеснены в бессознательное.

Даже само слово - желание, все чаще запирается туда, в инобытие разума, - бессознательное. И ему на замену выходит интерес. Все интересное, читай - желанное, какое-то слабенькое и утилитарненькое по сравнению с ним. Но мне все же слышится еще и теперь за всем интересным - настоящая жизнь.

Они хотят ее, этой настоящей жизни, хотят быть важными и значительными, хотят, чтобы их слушали и признавали, боже, они хотят быть законодателями мод! Хотят достатка, богатства, наполненной событиями жизни, хотят самых красивых и изысканных женщин!

И поскольку они только хотят этого, а как бы они могли этого не хотеть, - они не получают этого. Они не знают пути к этому. И жизнь, настоящая их жизнь, проходит в их снах и мечтах.

Черной завистью следят они за состоявшимися людьми, слушают стройные и уверенные речи удавшихся, изподтишка разглядывают все недоступное и идущее своим путем. А сами: одеваются кое-как, едят и пьют черт знает что, общаются черт знает с кем, - живут черт знает как.

Много улыбок, но мало радости. Много эмоций, но мало чувств. Много войн, но мало побед. Много звуков, но мало музыки. Много всего, но мало самой жизни.

Они много двигаются и, знаешь, человек может теперь одним днем оказаться в любой точке земли, и даже луны. Они очень любят перемещаться, может даже путешествовать. И саму жизнь они тоже прозвали движением. Только у их движения нет вектора. Никакого, не то чтобы наверх! И это броуновское движение, это мельтишение туда-сюда они назвали жизнью!

Они много думают и, знаешь, они даже додумались до такой машины, которая думает за них, но это их ничему не научило! Они очень любят просто размышлять. И саму жизнь они тоже прозвали мышлением, разумом. Только у их разума нет цели. Никакой, не то чтобы высокой! И это машинное свойство, это перетолковывание так-на-этак они назвали жизнью!

Они хотят счастья и, знаешь, у них для счастья теперь есть все. Они очень хотят этой сладкой гармонии с окружающим миром, где душа их будет пребывать в благоуханной атмосфере теплоты, на заслуженных бархатных подушках. И саму жизнь они тоже прозвали дорогой к счастью. А эту безвольную радость, эту растительную мечту они назвали жизнью! Только их счастью все никак чего-то не хватает, и они никак не поймут чего же. Может быть настоящей жизни?

Страшно человеческое бытие и все еще без смысла, - чьи это слова витают над морем? Не настолько страшно, насколько стало смешно, - хочу рассмеяться я им вслед.